Читаем Superabundance полностью

Соединенные Штаты не избежали европейского мрака. Один из отцов-основателей и второй президент США Джон Адамс (1735-1826) с самого начала предсказывал, что свобода и демократия позволят американским массам оказаться под контролем демагогов, которые развратят и уничтожат нацию. Его правнук, Генри Адамс (1838-1919), испытывал отвращение к новому классу промышленников-миллионеров, пришедшему на смену старой пуританской элите, а также к гигантским городам иммигрантов, которые возникали по всей стране. Новая элита, по его мнению, обладала политической властью над этими зарождающимися мегаполисами. Деньги покупали голоса, голоса давали власть, а власть приносила еще больше денег. Генри пришел к выводу, что американской общественности нельзя доверять демократию. Америке нужна естественная аристократия, образованное протестантское сословие, которое будет направлять их.

Генри с некоторым основанием утверждал, что культура свободы в Америке возникла благодаря трудолюбивым англосаксонским протестантам, основавшим Соединенные Штаты (то есть его предкам), и опасался, что материальный прогресс подрывает и то, и другое. В то время как англосаксонский тезис Генри носил культурный характер, другие ученые, например американский историк Герберт Бакстер Адамс (не родственник Генри), отстаивали тевтонскую "теорию зародышей", которая прослеживала практику демократии от принятия решений в древнегерманских племенах до парламентской практики в Великобритании и, в конечном счете, до представительной формы правления в США, где она расцвела в наиболее полном и зрелом виде. Не требовалось большого интеллектуального скачка, чтобы утверждать, что иммигранты запятнали свободолюбивую кровь американцев англосаксонского происхождения. Наиболее ярко эта идея была подхвачена Ку-клукс-кланом, который вообразил себя спасителем белой Америки, осуждая и нападая на негров, католиков, восточных и южных европейцев, евреев.

Брат Генри, Брукс Адамс (1848-1927), утверждал, что промышленность создает монополии, обладающие такой властью, что они разрушают свободу и общество. Государство, по его мнению, должно вмешаться, чтобы обратить вспять тенденцию к монополизму. В своей книге "Закон цивилизации и упадка" Брукс превратил эту теорию в исторический закон, утверждая, что Рим был разрушен крупным сельским хозяйством, поглотившим независимых свободных землевладельцев. Президент США Теодор Рузвельт (1858-1919 гг.) был во многом ориентирован на Брукса и стремился расширить контроль государства над американским бизнесом. Брукс, в свою очередь, приветствовал империализм Рузвельта, поскольку он усиливал власть государства. Его рецептом для хорошо функционирующего общества было мощное, милитаристское правительство, управляемое технократической элитой, которое должно было уничтожить капиталистов и спасти нацию от упадка.

Тем временем в Германии сестра Ницше и опекунша Элизабет Фёрстер-Ницше (1846-1935) взяла в свои руки труды больного брата. Переработав их в соответствии со своими антисемитскими и националистическими убеждениями, Ницше взорвался популярностью. Война, по мнению Ницше, является прекрасным источником жизненной энергии. "Я радуюсь военному развитию Европы, а также внутренним состояниям анархии: время покоя и китайского окостенения, предсказанное Галиани для этого века, прошло", - писал он. "Личное мужское достоинство тела, вновь приобретает ценность, оценка становится более физической, питание более мясным. Красивые мужчины снова становятся возможными. Бледное лицемерие (с мандаринами на вершине, как мечтал Комте) закончилось. В каждом из нас утверждается варвар, а также дикий зверь", - продолжает Ницше.

Одним из молодых последователей Ницше был Освальд Шпенглер (1880-1936), выходец из семьи среднего класса, восставший против удушающей морали поколения своих родителей. Шпенглер нашел убежище в Мюнхене, где под влиянием радикально настроенных писателей и художников формировались новые грамотные массы. В мюнхенской среде было много культурных пессимистов и националистов. Они считали немцев единственным в Западной Европе народом, относительно нетронутым индустриальной цивилизацией и находящимся в постоянной борьбе с современностью. Поэтому, когда в первом десятилетии XX века в Европе нарастала напряженность и война казалась все ближе, мюнхенские интеллектуалы радостно приветствовали надвигающиеся беды.