Читаем Сумерки жизни полностью

— Делайте, как знаете, — с напускной скромностью ответила Екатерина.

Мадам Бокар поблагодарила ее и выразила желание, чтобы все были так милы и любезны, как она, а Екатерина внутренне улыбалась и в то же время по обыкновению всех женщин несколько презирала себя за это.

Что касается Фелиции, это новое размещение заставило ее пережить много неприятных минут. Она не решалась смотреть на Екатерину, чтобы не прочесть радости в ее глазах, она не осмеливалась поднять глаза на Рейна, чтобы ее не выдало тревожное выражение ее собственных глаз. Она держала их опущенными, прислушиваясь с бьющимся сердцем и горящим лицом к голосу Рейна. Только по окончании завтрака, когда старик разговаривая, задержал ее у окна и Рейн подошел к ним, она набралась храбрости посмотреть ему прямо в глаза.

— Итак, мисс Гревс, — заметил он, улыбаясь, — профессор уловил вас в свою пыльную паутину. Вы были настолько любезны, что позволили себя поймать.

— О, я запуталась в ней по собственному желанию, уверяю вас, — возразила Фелиция, — и вы представления не имеете, сколько усилий мне это стоило. Он хочет теперь уволить меня. Похлопочите за меня, мистер Четвинд. Конечно, я знаю, я была бы теперь лишней в комнате профессора — да, разумеется, это понятно… но я хотела бы, чтобы он мне дал какую-нибудь самостоятельную работу.

— Постараюсь сделать все возможное, — сказал Рейн, — но вы не знаете, какой бесчеловечный, бессердечный…

— О, мистер Четвинд! — произнесла Фелиция.

— Хорошо, моя милая, — заявил старик, — вы получите работу. Я только ради вас предположил отменить ее. Я всегда так боюсь утомить вас — ведь это очень, очень сухая материя. Но ваша помощь, моя милая, неоценима. Итак, все останется по-старому. Только я думаю наполовину сократить время занятий, так как тоже собираюсь теперь лентяйничать.

— Ну, вы увидите, что значит действительное лентяйничанье, — заметил Рейн. — Знаете, что такое отдых по представлению моего отца? — Время, остающееся после девятичасовой работы. Семичасовой рабочий день он считает лентяйничаньем, а шестичасовой — отвратительным бездельем.

— Не теперь, Рейн, — запротестовал старик, — не теперь.

Он повернулся, собираясь уйти. Глаза молодых людей встретились, они оба тронуты были одним и тем же — пафосом старости, звучавшим в словах профессора.

— Как вы, должно быть, любите его! — сказала Фелиция тихим голосом.

— Да, — ответил Рейн серьезно, — и я счастлив видеть, что он окружен был любовью и во время моего отсутствия. То, что вы для него сделали, я ценю больше, чем в состоянии высказать.

Он улыбнулся, невольно протянул свою руку и пожал ее руку, которую она ему дала. Затем они расстались, он, чтобы пойти за отцом, она, чтобы вернуться к себе более радостной и счастливой, чем была за все последнее время, и чтобы плести чудесную паутину из немногих слов благодарности, улыбки и рукопожатия. Если бы это было возможно… если бы только это было возможно! Тогда не было бы чувства стыда… или, вернее, было бы не больше того, что необходимо для трепетного счастья.

А Рейн в это время сидел в комнате отца и продолжал прерванную болтовню. Однако, к трем часам глаза старика отяжелели, и он склонился головой на ручку кресла. Он усиливался держать их открытыми ради Рейна, но последний, наконец, поднялся с улыбкой.

— Ну, папа, вы спите!

— Да, — пробормотал старик, оправдываясь. — Это новая привычка, которую я нажил… мне необходимо от нее постепенно отучиться. По-видимому, я стареюсь, Рейн. Ты не обидишься, не правда ли? Только 40 минут, Рейн.

— Устройтесь поудобнее, — сказал молодой человек.

Он принес скамеечку под ноги, положил с особой нежностью под голову старика подушку и оставил его спокойно спать. Сам он вышел затем, чтобы пошататься по городу.

Был жаркий солнечный день. Калитка Английского парка в конце улицы была гостеприимно открыта. Рейн вошел и направился к огороженной части Набережной, с удовольствием поглядывая на поставленный в тени под деревьями ряд скамеек с одной стороны и на вдоль простирающееся озеро, с другой. Он на некоторое время остановился и оперся на балюстраду, чтобы выкурить папиросу и полюбоваться на вид — на безоблачное небо, темно-голубую воду, на которой мелькали белые паруса, внушительную громаду гостиниц на Набережной Мон-Блан, суетню на мосту, под которым Рона несла свои воды из озера. Он глубоко вздохнул. Здесь, как бы там ни было, дышалось более радостно, чем в парке его колледжа. Народу было не очень много, так как сезон туристов еще не наступил. Но обычное число нянек и детей беспорядочно рассыпались по дорожке и наполнили воздух пронзительными голосами. Рейн, продолжавший бродить, успел только сделать несколько шагов, как заметил далеко впереди даму, вскочившую со своего места и побежавшую поднять упавшего ребенка. Подойдя ближе, он увидел, что это была миссис Степлтон; она держала ребенка на коленях и любовно вытирала его крошечные ручки, запачканные в песке, в то время как нянька, подошедшая за это время, равнодушно стояла рядом.