Не воображайте, что я замышляю нечто до такой степени идиотское, как отправиться в поиски за женой. Не забывайте, что их две и что в этом мое спасение. Если вы не прочь прокатиться в Женеву и явить собою третью притягательную силу, вы сможете совершенно успокоиться насчет безопасности

Вашего любящего кузена

Рейна Четвинда"

Бросив письмо в почтовый ящик, он почувствовал успокоение и вернулся к своей работе.

Но на следующее утро он получил письмецо от миссис Монтейс, которое с раздражением разорвал на клочки и бросил в корзину.

Оно гласило:

„Милый Рейн! Мужчины так забавны. Я смеялась над вашим письмом до слез.

Ваша любящая кузина

Нора Монтейс.

Это показывает, что женщина готова судить о вас по образчику, тогда как вы сами колеблетесь, имея в своих руках весь материал".

VI

Летние перемены

С момента взаимного разоблачения отношения между Екатериной и Фелицией подверглись изменению, не менее заметному от того, что оно было весьма тонко. Это было неизбежно. В самом деле, Фелиция страшилась первой интимной беседы с Екатериной так же сильно как и приезда Рейна. Но подобные вещи бесконечно проще, чем мы склонны представлять себе, ибо привычка властвует над человеческими отношениями. Часы, проводимые ими вместе, в начале внешне проходили так же приятно, как и раньше. Но Екатерина была более сдержанна и в разговоре ограничивалась, насколько возможно, событиями повседневной жизни, а Фелиция, держась настороже, потеряла кое-что в простоте своих манер. Однако, незаметно они стали отдаляться друг от друга и меньше встречались. Склонность неправильно судить об Екатерине явилась естественным последствием неблагородного чувства, которым проникалась девушка. Редкие выражения чувств или мнения, которые допускала Екатерина, вместо того, чтобы вызывать сочувствие к ней, будили в Фелиции неосознанные инстинкты соперничества. Она все более и более искала общества старого ученого, смело приводила в исполнение план, который с некоторым трепетом обдумала, и заняла место его секретаря.

Когда он смотрел, как она, с запачканными в черниле пальцами и растрепавшимися волосами, переписывала его неразборчивую рукопись, он выражал ей благодарность за ее самопожертвование. Но Фелиция пылко на него смотрела и качала головой.

— Вы вообразить не можете, какое это чудесное развлечение, мистер Четвинд.

Таким образом старик с благодарностью принял ее услуги; однако, если правду говорить, искушенного книжника, привыкшего все делать самому с тщательной заботливостью, весьма затруднял по временам вопрос, чем занять своего прекрасного секретаря… особенно, если она со свойственной ее полу добросовестностью, настаивала на полном использовании каждой минуты, которую она ему предоставляла.

А Екатерина грустно и понимающе улыбалась искусному стратегическому ходу Фелиции.

— Можно лишь пожалеть, что вы до сих пор об этом не подумали, — сказала она однажды, — регулярные занятия действуют весьма благотворно: они предохранят от раздражительности.

— Да, — ответила ей в тон Фелиция. — Боюсь, что я начинала сбиваться с истинного пути.

С наступлением лета в пансионе поднялась заметная суетня, внесшая больше мира во взаимные отношения. Трескотня о модах носилась в воздухе. Дамы на перерыв друг перед другом бегали в магазины, обменивались услугами и приходили каждый раз в волнение при появлении новых свертков.

— Дыхание моды сравнивает всех, — заметила Екатерина, смотревшая на все эти треволнения насмешливым, хотя и ласковым взором.

Она насильно была вовлечена в этот вихрь, так как к ней со всех сторон обращались за советом при подборе оттенков материй и подходящих шляп. Она без затруднений купила целый гардероб для мисс Бунтер, которая просила ее пойти вместе с ней в магазин, а там беспомощно сидела перед прилавком, перебирая пальцами груды товара. Даже фрау Шульц оттаяла. Но она одна не совещалась с Екатериной. Она взяла в поверенные Фелицию и показала ей, среди прочих одеяний для сезона, кроваво-красную блузку с кружочками цвета мов, величиною в двухфранковую монету, которую она нашла весьма изящной. Каждая запаслась какой-нибудь обновкой для лета. Комната госпожи Попеа была вся усеяна лоскутками. Маленькая портниха, вооруженная булавками, то и дело являлась в пансион, если не устраивалась в назначенной для нее крошечной комнате, за дверью которой беспрестанно раздавался треск разрываемых материй и жужжание швейной машины.