Читаем Сумерки волков полностью

За столом тоже спорили о войне.

— Они воюют за свою территориальную целостность, а мы — за какой-то мифический русский мир, — рассуждал рыночник и либерал Глеб Румянцев. — Я не верю ни в какую дружбу народов, особенно на нашем участке суши. Нас нигде не любят, нигде не ждут. Лезем в чужой огород, а когда бьют по морде, поднимаем крик о правах мирного населения.

— Допустим, крик о правах населения всегда значил ничего, — бубнил из-под вечно сгорбленного плеча номинальный директор. — Эту аларму поднимают со времен завоевания гроба Господня.

Феликс сидел развалившись, нагло поглядывал на Георгия, облизывая с пальцев сметану.

— Украина, гей-браки, сколько можно все это мусолить? У нас своих проблем хватает. По мне, так хоть бы они все перебили друг друга. За свою дурость надо платить.

Собаки носились вокруг стола. Алена время от времени ловила их и целовала в морды, бросала куски ветчины в розовые пасти.

— Люди не умеют любить. Только собаки, — жаловалась она Георгию.

Володя задумчиво жевал, брезгливо осматривая каждый кусок и время от времени впиваясь глазами в Игоря, словно хотел пригвоздить, как бабочку, иголкой. Игорь сидел с прямой спиной и опущенными ресницами. Георгий подмигивал Алене, смеялся над шутками, сам отпускал иронические замечания, но икра не лезла в горло, ледяная водка обжигала.

— А блины-то хороши! Как на поминках, — забавлял хозяина Семенков.

— Масленица и есть поминки, праздник почитания предков, — пояснил образованный пиарщик Володи.

— Все это насчет плодородия. Мертвые лежат в земле и могут способствовать богатому урожаю.

Алена шумно вздохнула:

— Испортили праздник. Блин — символ солнца. А теперь каких-то мертвых кормить.

— Говорят тебе, плодородие! — грубо перебил жену Феликс.

— Совершенно верно, — кивнул пиарщик. — На Масленицу были игрища парней и девок, целовальный обряд. Когда дочку или жену хозяина могли целовать все гости.

— Пусть меня целуют все гости, особенно некоторые, — заскулил Семенков, раскисший от жирной еды и водки. — Я превращусь из жабы в принцессу!

Глеб Румянцев, презиравший Семенкова избыточно и демонстративно, поморщился:

— Может, тебе лучше поступить карликом в цирк?

На другом конце стола шел нескончаемый разговор о деньгах.

— Когда таки рухнет этот проклятый доллар? — жаловался кособокий директор. — Мне десять лет обещают, я вкладываю свои деньги в рубли и жду краха американской экономики. Когда уже это случится?

Расслышав реплику, Володя проговорил:

— Ты будешь ныть про доллар, даже когда труба Гавриила выдавит тебя из задницы гигантской улитки.

За столом на секунду повисло молчание, только Семенков затрясся в приступе шакальего смеха:

— Ха-ха, гигантская улитка! Мы все в заднице гигантской улитки! Ха-ха! Хозяин деспотирует, как фараон Хеопс!

Официанты подносили новые блюда и тарелки, но есть уже никому не хотелось.

— Психичка, выпей воды! — крикнула Алена Семенкову, который продолжал сотрясаться от пьяного смеха. Она поднялась из-за стола, роняя на пол салфетку, опрокидывая стул. Пошатываясь, обняла сидящего Георгия:

— А мы с Жорой по коньячку… По коню, по коньячишку… Дальше в лес, шире ноги. Пойдем, родной?

Володя поднялся вслед за сестрой. Он снова бесцеремонно уставился на Игоря.

— Мне сказали, у вас гулянья? Снежная крепость? Я тоже поеду.

Сгущались сумерки, от дальних сараев тянуло костром. Снег, схваченный морозом, поблескивал алмазными гранями. Подали к крыльцу запряженные тройкой, укрытые коврами и меховыми шкурами сани. Полудевочка в сафьяновых сапожках, в белой норковой шубке и в расшитом жемчугом кокошнике вышла на крыльцо вместе с Владимиром Львовичем. «Как Федька Басманов», — подумал Георгий, хотя миловидное личико ничем не напоминало размалеванную маску. Он сам не понимал, почему существо это, безгласное и ласковое, как одомашненный зверек, вызывает у него такую неприязнь.

Пьяная толпа ряженых окружила хозяина, выплясывая перед ним, выкрикивая частушки. Игорь инстинктивно прижался к Георгию. Тот не смог удержаться от желчной иронии:

— Ну что, посмотрел на золотые унитазы?

Парень вскинул подбородок:

— Тут обычные.

— Золотой унитаз у Вовки в спальне! — крикнула Алена.

Подъехали два лимузина, обвитые гирляндами лампочек, к ним бросились гогочущие ряженые.

— Пустите старика Похабыча! — лез вперед Семенков. — Можно мне с Игорьком, можно мне?!

— Тебе в психиатрию, — несильно оттолкнула его Алена. Шут упал и покатился по ступеням, теряя бубен и парик, веселя хозяев и гостей.

Не глядя на упавшего, Володя прошел к саням. На ходу велел услужающему Герману:

— Освободи два места.

Щеголевато, с разворотом подъехал на снегоходе Феликс Курышев. В мотоциклетном шлеме, в куртке из питона, в ковбойских сапогах, он был похож на сутенера из комикса про инопланетное будущее.

— Георгий! — выкликнул он. — Прокатимся?

От лошадей тянуло деревенским теплым паром. Георгий обернулся — Игорь был уже возле саней. Володя подал ему руку, и мальчик, не оглядываясь, легко запрыгнул на подножку, уселся на крытую ковром скамейку. Кучер бросил им в ноги медвежью полость.