– Любопытная формулировка. Что по-вашему значит «стать Жабером» – предать своих или попасть в западню?

10

У греко-турецкой границы

Двое подняли Майю с земли. Один держал ее под мышки, а другой – за ноги. Они тащили ее по неровной дороге: Майе чудилось, будто разбушевавшиеся волны уносят ее в открытое море, крайне неприятное ощущение. Она приоткрыла глаза, но увидела только тени, попыталась вырваться – но на груди сжались тиски, люди, державшие ее руки, не давали ей шевельнуться. Своим трепыханием она только разбередила поврежденную ногу. У нее вырвался стон, но чья-то твердая рука зажала ей рот, чтобы заглушить крик. А потом звездное небо скрыли кроны деревьев – Майю затащили в лес – и она опять лишилась чувств.

Когда она снова пришла в себя, поле, на котором она оступилась, и падение казались ей совсем далекими, она потеряла ощущение времени. Она осознавала только, что грудь ее вздымается, а значит, она еще жива.

Шаг стал ровнее, те, кто ее нес, не торопились, они явно знали, куда идут. Майя смирилась со своей участью, и это стоило ей нечеловеческих усилий, больше, чем что-либо в жизни. Она боялась смерти, боялась исчезнуть навсегда. Сколько дней пройдет, прежде чем кто-нибудь в Париже удивится ее отсутствию? Встревожится ли Вердье в Стамбуле, что она ему не написала? А старый друг в Киеве – что она не позвонила? Да какая разница, никто ее здесь не найдет. Мысль о том, что ее труп растащат в лесу падальщики, ужаснула Майю. Но куда хуже будет, если ее похоронят здесь заживо. Дыхание участилось, нога горела, а правая стопа как будто превратилась в лед, и это тоже отнюдь не успокаивало.

Путешествие было странно медленным, вокруг по-прежнему царила темнота.

На крутой тропе несшие ее люди оступились и потеряли равновесие. Резкие рывки вывели Майю из ступора. Рассвет все не наступал. Она гадала, куда ее несут и почему ей так больно.

Вдруг она заметила какие-то импровизированные палатки, хижины из картона и веток, а посреди этих трущоб – лачугу из шифера с серым штопанным покрывалом вместо двери.

Мужчины зашли внутрь и опустили Майю на пластиковый тент, расстеленный на земле. Он был весь забрызган высохшей кровью.

«Зловещий саван», – подумалось ей, и ее веки смежились.

День седьмой, особняк

Витя шарахнул кулаками о стол. В таком бешенстве Алику еще не приходилось его видеть.

– Ты ничего не знаешь! – проорал он Диего. – Майя не Жабер, твое сравнение – недостоенное оскорбляние!

Все, включая Алика, ошеломленно замерли – кроме Корделии. Глаза ее горели.

– Громковато, но очень по-мужски. Вот только в сражениях друг с другом нет никакого смысла, – бросив отрешенный взгляд на брата, она снова повернулась к Вите. – Если откроешь нам таинственную причину нашего сбора, возможно, это немного разрядит обстановку.

Но Витя, все еще вне себя, крутанул колеса и вылетел из комнаты.

В ответ на всеобщее замешательство Алик пожал плечами.

– Успокоится – вернется. А пока давайте я продолжу.

– Нет, – возразила Корделия. – Я за ним схожу.

Она быстро вышла в гостиную – пусто, приблизилась к окну и осмотрела сад. Там тоже никого не было. Пересекла библиотеку, впечатлившись количеству книг на стеллажах, прошла через маленький вестибюль и оказалась в холле. Витя уже заезжал на платформу подъемника, собираясь подняться в донжон. Она отобрала у него пульт и выкатила кресло на крыльцо.

Витя хмурился и упрямо молчал. Корделия уселась прямо на ступеньки и глубоко вдохнула свежий воздух, делая вид, что ничего не произошло.

– Ты влюблен в Майю? – спросила она вдруг.

– Не глупствуй.

– В глупости все мое очарование. Но ты не ответил на вопрос.

– Ты влюблена в своего брата?

– Дурак.

– Мы квиты. Майя – мой друг, тебе не понять. Почему ты это делаешь? – поинтересовался Витя.

– Что я еще такого сделала? – вздохнула она.

– Почему ты занимаешься подвальной деятельностью, когда могла бы развлекаться? Ты красивая, умная и свободная как воздух.

– Мой дед был республиканцем при Франко и моим кумиром, его кровь течет в моих венах, думаю, в этом все дело. По крайней мере, я так себе это объясняю. Он говорил мне: «Живые борются», а у меня очень сильный инстинкт самосохранения, – ответила она.

– Ты странная, – пробурчал он.

– А что тебя мотивирует?

Витя глянул на свою коляску.

– Ты себе не представляешь, насколько люди недооценяют пользу скуки, – сказал он.

Корделия задумалась на мгновение.

– Ты совсем не похож на скучающего человека, Витя. А на упрямого мальчишку, которого приходится тащить за руку, и того меньше. Я проголодалась, пойду спрошу Илгу, нет ли у нее чего перекусить, а когда вернусь в зал, все будут ругаться, что я заставляю людей ждать, потому что к тому времени ты будешь уже там.

– Я бы подумал об этом два раза, если бы был тобой.

– О чем?

– О том, чтобы заходить в кухню Илги без приглашания, но я тебя предупредил. Заходи через столовую, дверь у дальней стены ведет в коридор, в конце его ты найдешь, что искаешь.

– Ладно, пойду взгляну на дракона! – И с этими словами Корделия исчезла.

У греко-турецкой границы