Читаем Судьба самозванки полностью

Мои внутренности сжимаются, скручиваясь, и я клянусь, монстр внутри меня вонзает свои когти в мою гребаную плоть изнутри.

Глаза Ледженда понимающе поднимаются на меня.

‒ Мы только что потеряли нашего короля, нашего гребаного отца, Найт. Мы не можем потерять и ее тоже.

‒ Она никто.

Он слегка кивает, откидываясь на спинку дивана.

‒ Возможно. Но зверь, трясущийся в твоей груди, с этим не согласен. Она остается, пока он не потребует иного.

Разворачиваясь, я бью кулаком по гребаной стене снова и снова, пока она не превращается в груду обломков у моих ног, а братья не произносят ни слова, потому что, как бы мы все это ни ненавидели, в этом есть смысл.

Дело не в ней. Дело во мне.

Может, я и не хочу, чтобы она была рядом, но какая-то часть меня, часть, которую я не могу контролировать, хочет, и последнее, что нужно народу Рата, ‒ это обезумевший член королевской семьи на хвосте у мертвого.

Сегодня вечером мама поднимется в небо, чтобы сделать объявление, к которому я не готов.

Сделать первый шаг к тому, что будет дальше.

Я не хочу этого, но оно не имеет значения.

Король Тьмы мертв…

Пришло время для нового.

Четыре

Лондон

Медленно, мои глаза открываются, и на этот раз я лежу не на том же окровавленном мраморном полу, а на мягкой кровати, завернутая в шелк.

Руки поднимаются к глазам, и я сильно тру их, прежде чем оглядеть комнату.

Она огромная и темная, вся в дорогом золотистом дерьме, но мне это не важно. В конце концов, мне все равно. Трата королевских денег впустую.

Эти ублюдки и дня бы не продержались в человеческом мире без золотой, волшебной гребаной ложки, которую им вручили. Они понятия не имеют, как бороться или выживать самостоятельно.

Итак, их заставляют учиться в Университете Рата в течение нескольких лет после окончания их версии средней школы здесь, ну и черт с ними. Это их ничему не учит.

Ну, по крайней мере, не Стигийцев. Возможно, Аргентов, но тех, кто занимается Темной магией?

Все, что они делают, ‒ это подпитывают свою мерзость. Они находят людей, с которыми хотят поиграть, и они, блядь, играют. Они играют, пока им не надоест, а потом переходят к следующим.

Я думала, что я просто игрушка, и будь я проклята, если в какой-то момент я не была ею добровольно, но теперь я здесь. Лежу в постели из гребаного шелка, вся в засохшей крови, и в той же одежде, что была четыре дня назад.

Вытаскивая руки из-под одеяла, я осматриваю повреждения, но не нахожу ничего, кроме тонких линий там, где были порезы. Ненависть и стыд наполняют меня, и я отворачиваюсь.

Я никогда не была склонна к самоубийству, и, возможно, сейчас это не так. Может быть, я думала о том, что я гребаное бессмертное существо, и знала, что это будет больно только какое-то время, но в конце концов, со мной все будет в порядке.

Возможно, я этого не знала. Не могу сказать наверняка.

Подтягиваясь, я перекидываю ноги через край, ожидая, что боль ворвется внутрь и собьет с ног, но она не приходит. Я полностью исцелена, и это чертовски хреново, потому что осталась только ментальная боль. Та, которая прячет шрамы глубоко в сознании, где никто другой не может ее увидеть.

При этой мысли внутренности, кажется, съеживаются, заставляя вздрагивать.

Ооокей, так что это все еще физическая боль, но к этому мне придется привыкнуть, потому что я отказываюсь позволять делать это единственному человеку, который может остановить эту конкретную часть боли. Не то чтобы он хотел.

Я уверена, что он предпочел бы умереть.

Я имею в виду, что это неплохая идея...

Нет. Только сначала он убьет меня, а я не хочу, чтобы он воплотил в жизнь свою фантазию. Он не заслуживает того, чтобы получить все, что он хочет, так что если кто-то и совершит убийство, то это я.

Медленно поднимаясь, я подхожу к окну, но когда я раздвигаю черные шторы, появляется густой слой серого дыма, который сердито клубится и искрится, и я отскакиваю назад.

‒ Какого хрена? ‒ но по мере того, как он продолжает расти, что-то внутри успокаивается, ложное чувство безопасности овладевает мной. Тем не менее, я снова делаю шаг вперед и на этот раз открываю окно.

Сначала я задыхаюсь от дыма. Он проникает внутрь, кружится вокруг, сдавливая легкие, пока в них ничего не остается. Ничего, кроме пикантного вкуса… что бы это, блядь, ни было.

Но затем он ослабевает, прижимаясь к коже, как мягчайшая из подушек. Глаза закрываются сами по себе, а ладони раскрываются, дым обволакивает руки, словно удерживая их, и, на мгновение, губы растягиваются в улыбке.

Наконец-то, что-то мягкое. Что-то… любящее.

Глаза распахиваются от этой наивной мысли, и я захлопываю окно, отшатываясь.

Затем дым становится яростнее, ударяя по стеклу с такой силой, что я жду, когда оно треснет. Бросившись вперед, я задергиваю занавески, и через мгновение звук прекращается, но я не смотрю, исчез ли он. Очевидно, я не должна видеть, что находится за этими стенами. По правде говоря, скорее всего, это не что иное, как кольца гребаного Сатурна.