Читаем Субмарины-самоубийцы полностью

Не было у меня и намерения возвратиться в Токио. Насколько я слышал, весь город представлял собой одно сплошное пепелище. Я довольно настрадался и сам, мне не хотелось обременять свой взор зрелищем страданий других людей. Душа моя терзалась, и я не покидал Оцудзимы, бесцельно маясь в течение двух недель в ставших родными стенах. Я размышлял над особым рескриптом императора, с которым он обратился ко всем военным, где призывал нас «преодолеть тысячи трудностей и перенести непереносимое». Сделать это я не мог. И хотя я решил не умирать, не мог я и снова бесстрашно ринуться в жизнь. Из меня словно удалили жизненные соки, и я мог только ждать, наблюдая, что может принести будущее. Или, вернее, я стал похож на одно из наших бонсай — миниатюрных деревьев, которые не растут, но только стареют.

Однако этот период бездействия довольно быстро закончился. 2 сентября на борту американского линкора «Миссури», стоявшего на якоре в Токийском заливе, в 9.04 утра был подписан акт о капитуляции Японии. Вскоре американские войска должны были занять все военно-морские и сухопутные базы. Нам, тем, кто еще оставался в казармах, просто ночуя здесь, было предложено уехать.

Продолжая думать о том, что мне следует теперь делать, я решил в конце концов посоветоваться с моими хорошими друзьями — семейством Харада. Я направился в Хикари и предстал перед дверью их дома с чемоданчиком в руке.

— Добро пожаловать, Ёкота-сан! — приветствовала меня хозяйка дома.

Она взяла чемоданчик у меня из рук, и приветливая улыбка на ее лице доставила мне истинную радость, какой я не знавал уже много времени. Эта чудесная женщина по-настоящему обрадовалась, увидев меня, и была искренне рада тому, что я остался в живых.

Я объяснил ей, как мог, ту ситуацию, в которой я оказался, хотя порой мне и пришлось с трудом подбирать слова. Я рассказал ей, что мне некуда податься, что я не хочу возвращаться в Токио и не знаю, есть ли мне смысл снова возвращаться в жизнь, когда мои друзья ее уже покинули.

— Так поживи у нас! — сказала она, все прекрасно поняв, как, я надеюсь, поняла бы меня моя собственная мать, останься она в живых. — Поживи у нас столько, сколько тебе захочется. Поживи здесь, пока ты не поймешь, что ты хочешь делать.

Так я остался в доме семьи Харада. Я провел в нем весь сентябрь, когда мятежники были осуждены и отправлены в заключение японскими властями за то, что они отказались повиноваться приказу императора. Оставался я в нем и тогда, когда наступили холода. В октябре и ноябре я написал и отправил много писем моим родным, но не получил ни на одно из них ответа. Я совершенно не предсталял себе, где они могут быть и живы ли вообще. Уныние все больше и больше овладевало мной. Я даже не пытался найти себе какую-нибудь работу, чтобы иметь возможность хоть как-то компенсировать семейство Харада за то, что они кормили меня. Мне не хотелось покидать их дом из страха встретиться с врагами. Не то чтобы я ненавидел оккупантов, но я не хотел видеть людей, которые нанесли поражение моей стране.

Затем я получил письмо от моей сестры Тиёэ. Вся моя семья была эвакуирована в район горы Фудзи, но Тиёэ и ее муж только что вернулись в Токио. У них все было в порядке, хотя, как я понял, они время от времени испытывали недостаток в продовольствии. Я собрал свой чемоданчик, поблагодарил семью Харада за их щедрое и безропотное гостеприимство и сел в токийский поезд. Прибыв в нашу столицу, я тут же увидел зрелище, которое ужаснуло меня. На улицах люди просили милостыню! Это поразило меня в самое сердце, зрелище это было даже ужаснее зрелища людей, роющихся в мусоре в поисках чего-нибудь съестного. Сколь же глубоко пала Япония! До войны нищих не было. Улицы японских городов ничем не напоминали улицы Китая или Индии. Милостыню никто не просил. Это считалось слишком постыдным занятием. Даже наши священнослужители надевали на головы особые плетеные маски, скрывающие лицо, когда они собирали пожертвования на религиозные цели. Но такова была реальность. Многие жители страны потеряли тех, на чью поддержку и защиту они уповали, и теперь были вынуждены побираться или умирать с голоду.

В доме своей сестры Тиёэ я обрел сочувствие к себе. Она с ужасом узнала от меня правду о том, что я делал все эти месяцы, когда моя семья считала, что я служу пилотом в морской авиации. Однако по мере того, как я все больше и больше рассказывал ей о моих друзьях и нашей философии, она стала мало-помалу понимать мои чувства. Она предоставила меня самому себе. И снова я стал паразитом, бесцельно валяющимся дома, ничего не делающим, отказывающимся выходить из дому, погрузившись в свой собственный внутренний мир мертвых.