Читаем Строптивая полностью

– Тогда зачем говорить об этом, если ты не хочешь? – спросила Паулина.

– Пожалуйста, будь ко мне снисходительна, Паулина.

– На тебя завели досье в полиции?

– Нет. Одно из преимуществ сыновей богатых родителей, – сказал Жюль.

Он выглядел в ту минуту таким несчастным, что Паулина решила не докапываться до сути. Она чувствовала, что со временем он все ей расскажет.

– О, да, я знаю о таких случаях, – сказала она, чтобы подбодрить его. – У меня был дядя Гарри. Гарри Куртис. Муж сестры моей матери. Он был найден мертвым в убогой гостинице в Вестсайде, и ни одна из газет Нью-Йорка не написала, что он был в женской одежде. Папочка все устроил.

– Гарри Куртис? В женской одежде? Я многое слышал о Гарри Куртисе, но об этом никогда, – сказал Жюль.

– Бедняжка тетя Мод. Она так никогда больше и не оправилась.

Паулина засмеялась. Предмет этого разговора, если он и заслуживал того, больше никогда не затрагивался.

Жюль готов был жить там, где только пожелает Паулина. Это была ее идея поселиться в Лос-Анджелесе и купить старый особняк фон Штерна на вершине горы, чтобы, отремонтировав его, превратить в великолепное имение, известное как «Облака».

Объявленная стоимость дома составляла пять миллионов долларов, непомерно огромную по тем временам сумму, но Жюль Мендельсон никогда не жалел денег, когда хотел что-то получить, а он знал, что его жене очень хочется приобрести именно этот дом. Для окончательного решения он и Паулина приехали осмотреть дом, и после этого он протянул чек на полную сумму ошарашенному Гельмуту фон Штерну.

– Я вот что подумал, мистер Мендельсон, – сказал фон Штерн, жадными глазами разглядывая чек в своей руке.

– Что вы подумали, мистер фон Штерн? – спросил Жюль.

– Я передумал.

– Вы имеете в виду, что передумали продавать дом?

– На деле я решил изменить цену. Думаю, стоит поднять ее до пяти с половиной миллионов.

– Понимаю, – сказал Жюль. Он протянул руку, взял чек у фон Штерна и порвал его. – Ты готова, дорогая? – обратился он к Паулине. – До свидания, мистер фон Штерн Жюль взял Паулину под руку, и они направились к выходу, в заросший травой и заброшенный двор.

Фон Штерн в ужасе понял, какую совершил ошибку. Дом был выставлен на продажу еще три года назад и находился в таком ветхом состоянии, что требовал большого ремонта. Мендельсоны уже садились в машину, когда он их окликнул.

– Вернитесь, нам надо поговорить.

В его голосе слышалась нотка паники, поскольку он представил, как пять миллионов уплывают из его рук.

Жюль, за ним Паулина и фон Штерн вернулись в холл.

– Теперь я передумал, – сказал Жюль.

– О чем вы?

– О цене. Моя окончательная цена четыре с половиной. Хотите соглашайтесь, хотите нет, – сказал Жюль.

Паулина с восхищением наблюдала, как муж ведет сделку. В тот же день Мендельсоны оформили покупку имения фон Штерна и переименовали его в «Облака».

Клубы, которые имели столь большое значение для людей в Саутгемптоне, на Палм-Бич и Северо-Восточном побережье, а также в Ньюпорте, не играли такой роли в Лос-Анджелесе, и тот факт, что Жюль был неподходящей кандидатурой для вступления в клуб, воспринимался здесь проще. Роуз Кливеден и Симс Лорд попытались постоять за Жюля, но Фредди Галавант, который позже стал его другом, сказал комиссии по приему в члены клуба:

– Взгляните на это в таком аспекте. Если бы он не был так богат, то захотели бы вы, чтобы он был членом клуба?

Никто не ответил, и больше этот вопрос не поднимался.

В последующие годы Жюль и Паулина стали хорошо известны в мире богатства и власти, и все прежние опасения со стороны семьи Паулины были забыты. Сестры Паулины даже гордились своим зятем и по нескольку раз в году принимали Мендельсонов с большой помпой. Жюль был непременным участником всех экономических конференций при двух президентах и, по крайней мере, дважды – в Париже и Торонто – удостоился быть сфотографированным в президентском окружении во время беседы с самим главой государства.

– Спросите Жюля, – говорили обычно, когда дело касалось финансовых проблем. Когда Жюль говорил, Паулина все свое внимание обращала на него, причем не только на приёмах, когда ему задавали вопросы об экономике или выборной кампании, но даже дома, когда они оставались одни. Ее способность слушать с таким вниманием человека, которого она любила, считалась ее самой знаменательной чертой. Но ни одна душа не догадывалась, что, слушая мужа, она одновременно могла обдумывать план предстоящего приема. Их супружество считали идеальным. Так оно и было, по-своему.

* * *