Матвей стиснул руку Силантия в крепком рукопожатии и не отпускал ее, пока тот не рассказал все. А бородатому великану было что рассказать. Разбитые Красной Армией разрозненные отряды белоинтервентских войск со своими обозами устремились по тракту. Напуганные ударом Красной Армии и сообщениями о действиях партизан в тылу, они разбегались по сторонам, вверяя свою судьбу проводникам. Силантий Бакулин завел один из таких отрядов в непроходимые таежные дебри и ночью ушел от него…

Вечером этого же дня Юксинская партизанская армия, сведенная в один отряд, двинулась по тракту навстречу частям Красной Армии.

В первых рядах вместе с Матвеем Строговым и Тимофеем Залетным ехала на бойкой чалой лошадке Соколовская.

Это был последний поход партизан, знаменовавший собой наступление новых, долгожданных дней.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Кончилась война в Сибири, фронт передвинулся далеко за Байкал, где американские и японские разбойники терзали священную русскую землю.

После долгих мытарств по нетопленным вокзалам железнодорожных станций, бурных столкновений с комендантами, пересадок из одного поезда в другой, томительных ожиданий у семафоров и стрелок партизаны наконец подъезжали к Москве.

Стояло морозное утро. Сумрак ночи еще не успел рассеяться и клочьями висел на деревьях и строениях дачных поселков. Снег на буграх уже стаял, и земля лежала пестрая, серо-бурая, как вылинявшая медвежья шкура.

Ельник, сосняк и березник, тянувшиеся вдоль полотна железной дороги, местами были вырублены и открывали вид на деревеньки, приютившиеся по долинам речек. Над лесом то там, то здесь клубился дымок и всплесками вспыхивало золото церковных колоколен.

Двухосный тряский вагон, в котором ехали партизаны, был нетоплен, промерз и от каждого толчка скрипел, как рассохшаяся телега. Привыкшие уже ко всяким неудобствам и невзгодам партизаны словно не замечали холода. Они сгрудились возле окна и с интересом смотрели на подмосковную землю.

Особенно был оживлен дед Фишка. Места, через которые пролегала железная дорога, напоминали ему родные сибирские леса, и он восклицал:

– Смотри, Матюша, смотри, вон то местечко совсем как у нас, нычит, на Юксе. Помнишь, за Веселым яром, слева от болота?

Потом дед Фишка принимался с жаром расспрашивать Беляева, хорошо ли родит подмосковная земля, какие звери и птицы водятся в ее лесах, плодятся ли они тут или появляются лишь на время, кочуя в поисках кормовых мест.

Силантий Бакулин и Мирон Вдовин, увлеченные расспросами деда Фишки, с охотой слушали Тараса Семеновича. Только один Матвей не принимал участия в этом разговоре. Мысль о поездке к Ленину принадлежала ему. Он долго вынашивал эту мысль в себе, никому не рассказывая. Антон Топилкин, с которым он несмело поделился своими думами, горячо поддержал его, самолично испросил согласие у губкома на поездку делегации партизан в Москву.

Матвей смотрел за окно на лес, на церкви и дачные поселки, прислушиваясь к разговору Беляева с мужиками, а мыслями был у Ленина…

Вскоре лес стал редеть, деревянные домики с верандами и палисадниками кончились, и потянулись мощенные булыжником улицы с большими домами из красного кирпича и темно-серого камня. Кое-где над домами виднелись высокие, черные от копоти фабричные трубы.

– Вот и матушка Москва началась, – с торжественностью в голосе сказал Тарас Семенович.

– Эх, какая она! Лес дремучий! – окидывая взглядом каменные корпуса-громадины и заводские трубы, с восторгом и изумлением воскликнул дед Фишка.

Матвей приблизился к окну, вытянув шею, смотрел на Москву через плечо Силантия Бакулина. Увидев вдали высокое здание с флагом на круглом куполе, он спросил:

– Тарас Семеныч, не в том вон доме Ленин работает?

Беляев прищурил глаза, несколько секунд молчал, потом покачал головой:

– Нет, Захарыч, отсюда Кремля не видно. – И, положив на плечо Матвея руку, дружески спросил: – Не терпится?

Сбирая к переносью морщинки, Беляев вскинул на Матвея загоревшиеся молодым блеском умные глаза и заговорил вполголоса:

– Помню, Захарыч, перед войной еще послали меня за границу по партийным делам. Приехал я в город Краков, вышел с вокзала и чую – нет у меня терпения. Мне надо товарищей искать, а я слоняюсь по улицам, гляжу на народ. Думаю про себя: «Ленин-то, может, тут же где-нибудь ходит». Вывернется из толпы какой-нибудь большой, представительный человек, и я с него глаз не спускаю: «Не Ленин ли?» – думаю. Потом, когда Ленина увидел, сам над собой посмеялся в душе. Оказался Ленин хоть и крепким, но невысоким.

– И мне он большим кажется, этаким вот, как дядя Силантий, – проговорил Матвей.

– Нет, он росту небольшого, чуть-чуть, пожалуй, повыше Финогена Данилыча, – сказал Беляев.

Дед Фишка не пропустил этих слов мимо ушей.

– Они, вишь, Тарас Семеныч, малорослые-то, дюже на работу шустрые. Я ведь и сам, когда помоложе был, страсть как бойко работал. Ей-богу! Матюша не даст соврать, – внушительно сказал он.

Беляев засмеялся, покашливая от табачного дыма.

Поезд затормозил, вагон, сжатый с обоих концов, заскрипел и медленно подъехал к платформе вокзала.