Читаем Стрела времени полностью

Но разум Холовея был приспособлен к Евклидовой системе. Не было никакого очевидного объяснения тому, что бусина должна скользнуть с этой проволочки на другую, а не иначе. В этом не видно было никакой логики.

Ни один из взрослых как-то не понял точно, исчезла бусина или нет. Если бы они ожидали, что она должна исчезнуть, возможно, они были бы гораздо внимательнее.

В конце концов так ни к чему и не пришли. Холовею, когда он прощался, казалось, было не по себе.

– Можно мне еще прийти?

– Я бы этого хотела, – сказала Джейн. – Когда угодно.

Вы все еще полагаете…

Он кивнул.

– Их умы реагируют ненормально. Они вовсе не глупые, но у меня очень странное впечатление, что они делают выводы совершенно непонятным нам путем. Как если бы они пользовались алгеброй там, где мы пользуемся геометрией. Вывод такой же, но достигнут другим методом.

– А что делать с игрушками? – неожиданно спросил

Парадин.

– Уберите их подальше. Если можно, я хотел бы их пока взять.

В эту ночь Парадин плохо спал. Холовей провел неудачную аналогию. Она наводила на тревожные размышления. Фактор X. Дети используют в рассуждениях алгебру там, где взрослые пользуются геометрией. Пусть так.

Только… Алгебра может дать такие ответы, каких геометрия дать не может, потому что в ней есть термины и символы, которые нельзя выразить геометрически. А что, если логика X приводит к выводам, непостижимым для человеческого разума?

– Ч-черт! – прошептал Парадин. Рядом зашевелилась

Джейн.

– Милый! Ты тоже не спишь?

– Нет. – Он поднялся и пошел в соседнюю комнату.

Эмма спала, безмятежная, как херувим, пухлая ручка обвила мишку. Через открытую дверь Парадину была видна темноволосая голова Скотта, неподвижно лежавшая на подушке.

Джейн стояла рядом. Он обнял ее.

– Бедные малыши, – прошептала она. – А Холовей назвал их ненормальными. Наверное, это мы сумасшедшие, Деннис.

– Нда-а. Просто мы нервничаем.

Скотт шевельнулся во сне. Не просыпаясь, он пробормотал что-то – это явно был вопрос, хотя вроде бы и не на каком-либо языке. Эмма пропищала что-то, звук ее голоса резко менял тон.

Она не проснулась. Дети лежали не шевелясь. Но Парадину подумалось, и от этой мысли неприятно засосало под ложечкой, что это было, как будто Скотт спросил Эмму о чем-то и она ответила.

Неужели их разум изменился настолько, что даже сон

– и тот был у них иным?

Он отмахнулся от этой мысли.

– Ты простудишься. Вернемся в постель. Хочешь чегонибудь выпить?

– Кажется, да, – сказала Джейн, наблюдая за Эммой.

Рука ее потянулась было к девочке, но она отдернула ее.

– Пойдем. Мы разбудим детей.

Вместе они выпили немного бренди, но оба молчали.

Потом, во сне, Джейн плакала.

* * *

Скотт не проснулся, но мозг его работал, медленно и осторожно выстраивая фразы, вот так:

– Они заберут игрушки. Этот толстяк… может быть листава опасен. Но направления Горика не увидеть… им дун уванкрус у них нет… Интрадикция… яркая, блестящая. Эмма. Она сейчас уже гораздо больше копранит, чем… Все-таки не пойму, как… тавирарить миксер диет…

Кое-что в мыслях Скотта можно было еще разобрать.

Но Эмма перестроилась на логику X гораздо быстрее. Она тоже размышляла.

Не так, как ребенок, не так, как взрослый. Вообще не так, как человек. Разве что, может быть, как человек совершенно иного типа, чем homo sapiens.

Иногда и Скотту трудно было поспеть за ее мыслями.

Постепенно Парадин и Джейн опять обрели нечто вроде душевного равновесия. У них было ощущение, что теперь, когда причина тревог устранена, дети излечились от своих умственных завихрений.

Но иногда все-таки что-то было не так.

Однажды в воскресенье Скотт отправился с отцом на прогулку, и они остановились на вершине холма. Внизу перед ними расстилалась довольно приятная долина.

– Красиво, правда? – заметил Парадин.

Скотт мрачно взглянул на пейзаж.

– Это все неправильно, – сказал он.

– Как это?

– Ну, не знаю.

– Но что здесь неправильно?

– Ну… – Скотт удивленно замолчал. – Не знаю я.

В этот вечер, однако, Скотт проявил интерес, и довольно красноречивый, к угрям.

В том, что он интересовался естественной историей, не было ничего явно опасного. Парадин стал объяснять про угрей.

– Но где они мечут икру? И вообще, они ее мечут?

– Это все еще неясно. Места их нереста неизвестны.

Может быть, Саргассово море, или же где-нибудь в глубине, где давление помогает их телам освобождаться от потомства.

– Странно, – сказал Скотт в глубоком раздумье.

– С лососем происходит более или менее то же самое.

Для нереста он поднимается вверх по реке. – Парадин пустился в объяснения. Скотт слушал, завороженный.

– Но ведь это правильно, пап. Он рождается в реке, и когда научится плавать, уплывает вниз по течению к морю. И потом возвращается обратно, чтобы метать икру, так?

– Верно.

– Только они не возвращались бы обратно, – размышлял Скотт, – они бы просто посылали свою икру…

– Для этого нужен был бы слишком длинный яйцеклад, – сказал Парадин и отпустил несколько осторожных замечаний относительно размножения.

Сына его слова не удовлетворили. Ведь цветы, возразил он, отправляют свои семена на большие расстояния.