Тогда как другие бодэчи проскальзывали и протискивались мимо него к окнам и входной двери, этот выпрямился во весь рост. Плечи его распрямились. Голова поднялась, повернулась направо, налево.

Я пожалел о том, что утром помыл голову шампунем с ароматом персика, внезапно понял, что мясной запах и жирный дым гриля и сковородок, конечно же, осели на моих коже и волосах. Повара блюд быстрого приготовления, только-только закончившего смену, лев, а то и кто-то пострашнее, может выследить без труда.

У бесформенного чернильно-черного бодэча было некое подобие морды, на которой, само собой, не просматривались ни ноздри, ни уши, а если у него и были глаза, я их найти не мог. И, однако, он определенно оглядывал гостиную в поисках источника запаха или звука, который привлек его внимание.

Существо вроде сосредоточилось на двери в кухню. Такой же безглазый, как Самсон в Газе, бодэч тем не менее меня засек.

Я в подробностях изучил историю Самсона, ибо он – классический пример страданий и несчастий, которые могут свалиться на того, кто… наделен даром.

Выпрямившись во весь рост, повыше моего, бодэч, при всей своей бестелесности, производил впечатление. Решимость и храбрость, легко читаемые в его позе, предполагали, что я для него – что мышь для пантеры, что он в силах уложить меня одним ударом.

От задержанного дыхания легкие начали раздуваться.

Желание обратиться в бегство становилось непреодолимым, но я тем не менее остался на месте, прежде всего из страха: если пока оставалась хоть малая вероятность того, что бодэч меня не видит, то малейшее движение двери приведет к тому, что он бросится в погоню.

Секунды тянулись как минуты, а потом, к полному моему изумлению, фантом вновь опустился на все четыре и смешался с остальными бодэчами. Как черная шелковая лента, он проскользнул в щель между окном и подоконником, в солнечный свет.

Я выдохнул застоявшийся воздух, с облегчением вдохнул свежий, наблюдая, как последние два десятка бодэчей покидают коридорчик, ведущий к спальне Человека-гриба и черной комнате.

Когда же последние черные призраки растворились в жаре пустыни Мохаве, я вернулся в гостиную. Осторожно.

Как минимум сотня бодэчей проскочила через эту комнату. Скорее всего не меньше ста пятидесяти.

Несмотря на такое интенсивное движение, ни одна страница книги или журнала не перевернулась. Не оставили бодэчи никаких следов и на ковре.

Подойдя к окну, я посмотрел на пожелтевшую лужайку, на прожаренную солнцем улицу. Насколько я мог видеть, ни один из своры, покинувшей дом, не остался в ближайших его окрестностях.

Неестественный холод, ранее царивший в доме, исчез вместе с бодэчами. Жаркий день пустыни «пробивал» тонкие стены, так что создавалось ощущение, будто в гостиной установили несколько мощных нагревателей.

Пробегая по дому, эти черные тени не оставили ни единого следа на стенах или полу коридора. Полностью исчез и запах сгоревшей электропроводки.

В третий раз я подошел к двери напротив спальни Человека-гриба.

Черной комнаты как не бывало.

Глава 13

За порогом находилась самая обычная комната, отнюдь не безграничная, как мне показалось при двух моих первых визитах в нее, а вполне конечных размеров, где-то двенадцать на четырнадцать футов.

Единственное окно выходило на густые ветви растущих у дома кустов, которые затеняли большую часть солнечного света. Тем не менее его хватало, чтобы я мог с уверенностью утверждать, что ни в центре комнаты, ни в углах источника тусклого красного света не было.

Загадочная сила, которая радикально изменяла и контролировала эту комнату, отбрасывала меня в прошлое, потом переносила в будущее, более не давала о себе знать.

Вероятно, комната эта служила Человеку-грибу кабинетом. Всю обстановку составляли ряд бюро, каждое с четырьмя полками, стул с подлокотниками, серый металлический стол с ламинированной поверхностью под дерево.

На стене, противоположной той, где стоял стол, бок о бок висели три большие черно-белые фотографии, отпечатанные, похоже, на лазерном принтере. Портретные фотографии, на каждой – голова мужчины. У одного яростно горели глаза и губы разошлись в широкой улыбке. Двое других мрачно смотрели в объектив.

Все три лица показались мне знакомыми, но сразу я смог вспомнить имя только одного мужчины, того, что улыбался. Чарльз Мэнсон[24], злобный манипулятор человеческими судьбами, чьи фантазии о революции и расовой войне вскрыли раковую опухоль в теле поколения цветов и привели к закату эры Водолея. Он вырезал свастику у себя на лбу.

Кем бы ни были двое других, они определенно не выглядели комиками из Лас-Вегаса или знаменитыми философами.

Возможно, сказалось мое богатое воображение, возможно – игра просачивающегося сквозь густые ветви света, но глаза всех сфотографированных мужчин отсвечивали серебром. Отсвет этот напомнил мне молочное сияние, каким в фильмах-ужастиках полыхают глаза ходячих трупов.

Для того чтобы убрать с глаз этот отсвет, я включил верхний свет.