Лицо Грейвса прояснилось. Он отпустил мою руку и робко улыбнулся:

— Отлично! Я так за тебя волновался.

А знаешь, я тоже. Тоже волнуюсь за себя. Я ведь теперь все равно превратилась в живой труп. Мне не справиться в одиночку с вампиром. Он поиграет со мной, а потом… Вот она, суровая правда жизни!

— Я тоже, — глухо произнесла я вслух.

Я доплелась по коридору до лестницы и поднялась в спальню, там, с трудом сбросив с себя промокшую одежду, через силу натянула сухие джинсы с футболкой. Каждое движение вызывало приступ острой боли в спине, пострадавшей в очередной раз. Ссадина на голове от удара о край фонтана ныла, ребра в груди ломило. Пришлось изрядно поворочаться в кровати, чтобы найти удобную позу и избавиться от мучительной боли.

Я лежала неподвижно, пытаясь продлить миг блаженства как можно дольше, и слушала фальшивое пение Грейвса, доносившееся с кухни. Прежде чем уснуть, я успела-таки плотнее укутаться в одеяла и пожалеть по поводу несостоявшегося ужина и недооцененных усилий Грейвса.

Потом меня сморил тяжелый сон.

Я редко вижу сны о маме.

А если вижу, то обычно один и тот же.

Над детской кроваткой склоняется мама, ее лицо круглее луны, а сиянием сравнится только с солнцем (может, так кажется, потому что я еще совсем маленькая). От маминых волос пахнет цветочным шампунем, гладкие блестящие локоны волной падают на грудь, где мерцает серебряный медальон на цепочке.

В красивых темных глазах, как и на всей левой половине лица, залегла тревожная тень. Будто в ясный погожий денек внезапно начался ливень и солнечный свет в окне вдруг потускнел.

— Дрю, — произносит она ласковым, но настойчивым тоном. — Просыпайся, милая.

Я тру ладошками глаза и зеваю.

— Мамочка?

Мой голос звучит глухо. Иногда это голос двухлетнего ребенка, а иногда девочки постарше, но всегда удивленный, тихий и сонный.

— Вставай, Дрю, — говорит мама и, протянув руки, поднимает меня с негромким оханьем, будто не веря, что ее дочь так выросла.

Я уже большая девочка, и меня не надо носить на руках, но так хочется спать, что я не спорю, а лишь погружаюсь в тепло маминых объятий, прислушиваясь к учащенному ритму ее сердца.

— Я люблю тебя, солнышко, — шепчет она, касаясь губами моих волос.

Мама окутывает меня запахом свежеиспеченного печенья и тонким ароматом духов.

В этом месте сон развеивается. Я слышу чьи-то шаги или, вернее, биение пульса. Сначала тихое, но потом все громче, и с каждым новым ударом ритм учащается.

— Я так люблю тебя, детка, — повторяет мама.

— Мамочка… — Я склоняю голову ей на плечо.

Она несет подросшую дочь на руках. Когда мама ссаживает меня на пол, чтобы открыть дверь, я не протестую.

Мы спустились вниз в чулан. Я не помню, откуда мне это известно. Мама останавливается перед непонятным квадратным отверстием в полу, где уже в одеялах и на подушке с родительской постели лежат несколько моих мягких игрушек. Меня снова сжимают в крепких объятиях, а потом усаживают в подпол, и тут впервые накатывает беспокойство.

— Мамочка?

— Мы поиграем в прятки, Дрю, солнышко. Ты спрячешься здесь и подождешь, пока отец не вернется домой с работы.

На обычную игру не похоже. Раньше я пряталась от папы в чулане, чтобы напугать его, но не посреди ночи и не в тесной дыре в полу, о существовании которой я даже не подозревала. Никогда!

— Мамочка, не хочу так играть, — лепечу я, пытаясь выбраться из подпола.

— Дрю! — Мама больно хватает меня за руку, но потом ослабляет хватку. — Солнышко мое, нам нужно сыграть в эту особенную новую игру. Спрячешься здесь в чулане, и, когда папа придет домой, он обязательно найдет тебя. А теперь ложись и будь хорошей девочкой!

Я не хочу прятаться в чулане и хнычу: «Не буду, не буду!»

Но я послушный ребенок, поэтому устало сворачиваюсь калачиком на дне темного теплого подпола. А тень на мамином лице становится глубже, только мерцают во тьме глаза, и почему-то вместо карих они приобретают цвет голубого летнего неба и больше не смеются. Мама заботливо укрывает меня одеялом и улыбается одними губами, пока я в изнеможении не закрываю глаза. Сон еще не сморил меня. Сквозь дремоту я слышу, как она закрывает люк подпола, и вокруг становится совсем темно. Однако в подполе пахнет мамой, и потом я так устала. Издалека до меня доносится далекий, еле слышный звук — это закрывается на замок дверь в чулан.

Перед тем как сон улетучивается, я слышу мерзкий, пробирающий до костей зловещий хохот, будто кто-то подсмеивается надо мной и пытается говорить, набив рот острыми лезвиями. Чувствую, что мама рядом, но ее охватывает отчаяние. Вот-вот случится что-то непоправимое.

Глава 19

Занятия начались через два дня после описанных событий, а накануне Грейвсу удалось-таки уговорить меня пойти в школу. Он уже исчерпал все доводы, когда после очередной перебранки я неожиданно сдалась.