Читаем Странники войны полностью

— Беку и Ольбрихту это-то как раз было ясно как божий день, — не без умысла намекнул Скорцени. — Иначе они не стали бы впутываться в авантюру.

— Их впутали, штурмбаннфюрер. Можете в этом не сомневаться.

— Что тоже не делает чести боевым генералам. Слабоволие, дьявол меня расстреляй. У вас есть какие-то не известные следователям свидетельства Бека, Ольбрихта, Штауффенберга?

— Мертвых допрашивать трудновато.

— Молчат, любимцы смерти, молчат, — с прискорбной миной на лице признал Скорцени. Черствость «первого диверсанта рейха» была настолько общеизвестной, что становилась притчей во язы-цех.

— Но ведь Фромм-то все еще жив.

Теперь уже Скорцени сам отыскал глазами Мюллера, словно тотчас же, с его слов хотел удостовериться, что действительно все еще жив.

Руководитель гестапо о чем-то почти нежно ворковал с генералом Хауссером. Это о чем же нужно было говорить, чтобы «старый солдат» время от времени взрывался негромким, но все же совершенно не приличествующим ситуации и величию Рыцарского зала хохотом? Однако на него пытались не обращать внимания: что возьмешь с фронтовика, значительную часть своей жизни проведшего в казармах, на полигонах и в штабных блиндажах?

— Хотите встретиться с Фроммом? — прямо спросил штурмбаннфюрер. — Нужна моя помощь?

— Даже если бы мне позволили повидаться с бывшим генералом, встреча эта не имела бы смысла. Мечтая о помиловании, он не стал бы отвечать на мои вопросы, а те ответы, которыми удостоил бы, не представляли бы для вас никакого интереса*

— Для меня?

Вместо ответа рейхсминистр укоризненно вскинул брови.

— Куда важнее вопрос: почему встречаться должен я?

— Следовательно, я? — вежливо усомнился штурмбаннфюрер.

Теперь уже Мюллер с нескрываемым любопытством посматривал на Скорцени и Розенберга. Он прекрасно помнил, что и в прошлый раз эти двое «заговорщиков» таились у того же окна. Но главное — и Скорцени понял это — обер-гестаповец почувствовал, интуитивно учуял, что речь идет о нем, уловил на себе взгляд диверсионного гения.

— Но, согласитесь, это выглядело бы куда естественнее.

— Уже согласен, дьявол меня расстреляй.

— И вообще, почему вы делаете вид, что канал, который Черчилль и американцы использовали, сотворяя бунт против фюрера, нужен только мне, а не вам? Независимо от того, как мы станем оправдывать друг перед другом его поиски — то ли желанием искоренить притаившихся врагов, то ли стремлением докопаться до истины, которая поможет нам больше, чем способен помочь Господь, да простят меня его апостолы.

— Значит, Гизевиус... — задумчиво повторил Скорцени, демонстративно уходя от ответа на слишком уж некорректный вопрос.

— Довольно легко запоминается.

— Вы уверены, что в тот день он действительно находился на Бейдлерштрассе?

— Господи, да вы не могли не знать об этом.

— Я хватал их там десятками. Мне некогда было разбираться с гизевиусами и прочими.

— Понимаю, — помрачнел Розенберг. — Но он был там почти до вашего прибытия. Если бы вице-консул попался в руки следствия, Геббельсу на десять лет хватило бы пропагандистского пороха в его все более холостой пальбе по Лондону и Нью-Йорку.

— Что же вы молчали?

— Я и сейчас молчу. Но Фрайслер может подтвердить, что имя Гизевиуса упоминается чуть ли не во всех показаниях подсудимых и свидетелей. Хотя я уверен, что свидетелей в тот день на Бендлерш-трассе не было — только подсудимые.

— Фрайслер очень бы даже растрогался, узнав о такой поддержке.

— Знает. Иное дело, что те, кто называет Гизевиуса, весьма смутно представляют себе, какую роль он играл в подготовке заговора.

И что делал в тот день в штабе Фромма этот штатский. Хотите, помогу ознакомиться с судебными делами некоторых заговорщиков? А то у меня создается впечатление, что вы совершенно не интересуетесь ходом судебной части операции «Гроза»[62].

— Мне это ни к чему, — деликатно огрызнулся Скорцени. — Я диверсант, а не офицер тайной полиции. А что касается документов, то в любом случае имею право знакомиться с ними. Было бы время и желание.

— Так изыщите же их — время и желание!

— Вижу, этот Гизевиус всерьез въелся вам в печенки.

Но Розенберг понял, что это всего лишь словесная вуаль, которой обер-диверсант желал прикрыться, маскируя все разгоравшееся любопытство.

— Опять философские споры о бренности мира сего?! — неожиданно направился к ним Мюллер, беспардонно предав «старого солдата» всепоглощающему пламени хохота. — Широкоскулое, по-крестьянски загорелое лицо его, с красноватыми шелушащимися щеками и утолщенным прыщеватым носом, хитровато заострилось, словно морда у гончей, внезапно почуявшей добычу. Он надвигался на Скорцени и Розенберга, широко расставив локти, как вышибала, решивший окончательно распрощаться с расшалившимися посетителями.

— Мы непримиримые полемисты, — признал Розенберг. — Как оказалось, мои теории совершенно не волнуют диверсионную душу Скорцени.