— Приказал? Если бы ты, Сосо, действительно приказал сделать это, я бы тотчас же выполнил. И только так. Но ты, как всегда, вскользь. Сейчас посоветовал ликвидировать, завтра потребуешь объяснений, почему поторопился. Разве не так? — шеф НКВД почувствовал, что представилась прекрасная возможность высказать Сталину то, что в иное время высказать не решился бы. Он не хотел повторять скорбный путь Ежова. — А для меня важно было знать, что именно известно этому негодяю. А также имена тех, с кем он делился воспоминаниями о былом. Я — ЧК, это моя профессия, мой долг. И за мной, как ты знаешь, не заржавеет.

— Много имен?

— Три. К счастью, подпоручик был не из разговорчивых.

— Врет.

— Из живых, все еще живых — два. Не думаю, чтобы Кроту удалось что-либо утаить. Распространяться об агентах у них тоже не принято... было: жандармская выучка.

— Кто они?

— Одного из этих троих мы ликвидировали по другому делу, еще Четыре года назад. Двух других разыскиваем. Но бывший жандарм вновь подтвердил, что архивы охранки уплыли за кордон.

— «Вновь»? — вскинул брови Сталин. Однако до конца выяснять не стал. — Сколько сотрудников НКВД, кроме тебя, знает о его показаниях?

— Уже только я один.

Сталин недоверчиво покачал головой и проредил пальцами прокуренные седовато-рыжие усы.

— Слишком часто мы беседуем с тобой на странные темы, Лаврентий. То невесть откуда появилась группа предателей-диверсантов. Теперь вот всплыл бывший жандарм со своими лживыми показаниями...

— Но диверсанты — это уже не «враги народа», нахватанные по доносам, — встрепенулся Берия. — Этих прислал Скорцени. Я не стал бы даже упоминать о них, будь они сколочены в группу по доносам.

— Не знаю, — долго раскуривал трубку Коба. — Не знаю.

— В любом случае все это уже позади.

— Ты так считаешь? — Сталин по-кошачьи передернул усами и принялся утаптывать пальцами отсыревший табак. — Кстати, протоколы, которые ты составил...

— Не было никаких протоколов, Коба... К чему они? Ты же знаешь, я никогда не доверяю подобные секреты бумагам. Только так. За нами...

— Эти протоколы, — не желал выслушивать его заверения Сталин, •— немедленно уничтожь. Немедленно. Это мой приказ. Услышал наконец? Приказ!

— Будет выполнено, — ничуть не смутившись, согласился Берия. — Было бы велено.

— Нет, это даже не приказ, а мой тебе совет.

— Тем более, — поднялся Берия. Но не потому, что решил, будто разговор завершен. Просто попытался спровоцировать прощание с вождем. Слишком уж опасным становилось пребывание рядом с ним. Сейчас Берия чувствовал себя так, словно хранителем всего того компромата, который пришлось выплеснуть на вождя, был не жандармский офицер, а он сам.

Однако Сталин словно бы не заметил намерений своего державного палача. Сняв телефонную трубку, вождь выжидающе посмотрел на Берию, словно напомнил: одно мое слово — и тебя нет. И в самом деле неожиданно потребовал от секретаря вызвать к нему полковника Колыванова. Разыскать и немедленно доставить в Кремль. Говоря это, он продолжал исподлобья посматривать на шефа службы безопасности. «Не думай, что это все, — слышалось в его взоре обер-энкавэдисту. — Сейчас ты заговоришь по-иному».

Вроде бы обычный «жандармский» прием, к которому он и сам не раз прибегал, пытаясь запутать или окончательно запутать арестованных. Но даже понимая это, Берия ощутил, что внутри у него все похолодело. Полковник Колыванов был из его конторы, однако Сталин непозволительно приблизил его к себе да еще и приласкал. У полковника даже появился общий секрет с вождем — что всегда крайне опасно. Лаврентий почти наяву представил себе, как, обращаясь к Колыванову, Коба, бравируя своим кавказским акцентом, говорит: «Таварыщ гэнэрал, — не забудет по такому случаю повысить в чине, — арэстуйте этаго прэдатэля и праслэдитэ, чтобы его судыли па всэй строгости савэтских законов».

Положив телефонную трубку, вождь вновь взялся за курительную, и потянулись долгие, мучительные секунды молчания.

— Что ты все стоишь, Лаврентий? — невинно поинтересовался он, вдоволь насладившись мучениями чекиста. — Иди, иди, дорогой. Больше у меня к тебе вопросов нет. Сегодня - нет.

— Я был искренен, Иосиф Виссарионович, — едва шевелил побледневшими губами самый страшный человек коммунистического рейха.

Сталин не ответил. Но, как и предчувствовал Берия, в двери остановил его.

— Так все же... почему ты до сих пор не пустил этого своего жандарма в расход, Лаврентий?

Шеф службы безопасности замер, затем, подобно заводной кукле, медленно, двигаясь всем негнущимся корпусом, повернулся к вождю.

Вначале хотел повторить ту же ложь, с которой, собственно, начал сегодня беседу с жандармским агентом Рябым, но в последнее мгновение, подстраховавшись, не решился.

— Попридержал, признаю. Иногда стоит подстраховаться. Вдруг живой понадобится.

— Кому?! — прохрипел Кровавый Коба с таким выражением на лице, словно собирался наброситься на Берию.

— Вам.

— Мнэ?

— Он будет расстрелян, товарищ Верховный Главнокомандующий. Немедленно. За нами не заржавеет.

— Пад-лэц, — презрительно швырнул ему в лицо Сталин. — Вот такой ты и есть — пад-лэц.

25