Димас, без лишних слов, припадает на одно колено и изо всех сил бьет кастетом по ноге маньяка. Прямо в кость!

— Уааааааа!!!

По другой ноге. В кость!

— Уааааааа!!!

— Отправляйся в ад, тварь!

Это Лёня-трансвестит напутствует чудовище в последнюю дорогу. То, что еще недавно было дядей Колей, пытается устоять на сломанных ногах. Боль жесточайшая, но все зря. Треснувшие, прорвавшие синюшную кожу кости не в состоянии больше удерживать тело, и монстр всей тяжестью повисает в петле. Его начинают бить судороги. Все сдерживающие центры отключаются. Из всех возможных и невозможных отверстий капает, сочится, течет, хлещет зловонная жидкость. Отвратительная агония душегуба сопровождается грохотом и вспышками ослепительного света. Это приезжие команды, одна за другой, салютуют праздничному Мухачинску.

Жаркий Лехин шепот прямо в изуродованное ухо:

— Мы и после смерти тебе покоя не дадим, урод!

— Уааааааа!..

Потом последний хрип:

— Мама!

Вот и все. Страшно жил и страшно умер.

Пробиваясь сквозь взрывы фейерверков, к лесу приближаются заунывные полицейские сирены. И сборище сразу расходится. Каждый в свою сторону. Но теперь их сковывают ужасные узы. Навсегда. Конечно, можно было хотя бы улыбнуться друг другу на прощание. Позыв какой-то был. Но помешали эти сирены.

А потом хлынул дождь. Ледяной, сентябрьский. Гася еще незапущенные фейерверки, отменяя намеченные дела и встречи, смывая оставленные следы. Холодно, дождь. День города закончился.

«После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери: наш враг, наш враг мертв! Даже о потере друга мы жалеем не так глубоко, как о потере врага». Фридрих Вильгельм Ницше.

Эпилог

Воскресенье, первое июня следующего года

Завершение

Первый день лета. Выходной. На весь могильник и окрестности разнузданно какафонят три хмельных голоса:

Частушка-порнушка. Вполне невинная. Ну и пусть люди поют. Хоть как-то культурно растут. «Нам песня строить и жить помогает!» Только вот что строить и как жить? Власть может быть спокойна за себя, пока мухачинцы поют такие частушки. Ведь мухачинцы — не одно целое. Не монолит и никогда монолитом не станут. Работяги и лентяи, законопослушные и не очень, старые и еще нет… Они очень разные. Разобща поднимают Россию. Модернизация, там, нанотехнологии за нанозарплаты. И продолжают летать на летающих дровах, ездить на дымящих печках, мечтать о скатерти-самобранке… Самосранке! Впрочем, такая у них уже есть. В общем, эректорат. Одно пугает. Могут внезапно объединиться. Как прошлой осенью на поляне. Оказывается, иногда ненависть объединяет людей лучше, чем любовь. Соберутся и начнут исполнять частушки с обратным смыслом. И что тогда? Куда бежать и где спасаться? В Лондон? Шутка, конечно.

На пляже яблоку негде упасть. Исаак Ньютон здесь не смог бы сделать своего открытия. Поматерился бы и ушел искать свободную яблоню. Бабки-дедки, мамы-папы, их детищи. И даже Леша Лябин ковыряет своим пистолетом грязь у берега. В смысле — игрушечным пластмассовым пистолетом. Все здесь. Запчасти общества, изношенные и бракованные детали.

Мандинго сидит на берегу Мухачи. Пристально смотрит в воду. Что он там хочет увидеть? Или кого? Футболку специально не снял. Чтобы не скалили зубы. «Самый короткий в мире анекдот: негр загорает!»

Вот на тропинке показалась Марисабель. Она ищет на пляже брата. Мама зовет Мандинго домой. Ну вот, здрасьте! Сделала только три шага, а уже набрала полные сандалии песка.

Марисабель слышала, что в прошлом году осенью, здесь рядом, в лесу, повесился мужик. Говорят, какой-то алкаш. Марисабель, конечно, не знает, почему он повесился. Возможно, не выдержал местной жизни. Сломался. Жить в Мухачинске нелегко.

Проходя мимо загорающих, Марисабель видит, как толстяк, немолодой уже, лет тридцати, в общем, в периоде угасания, сворачивает в трубочку «Мухачинскую правду». Потом возмущенно говорит своей такой же пожилой и жирной, похожей на ливерную колбасу спутнице, тыча газетой ей в нос:

— Смотри, Клава, что в газете пишут! Вандалы у нас в городе осквернили кладбище! Слава богу, успели надругаться только над одной могилой. Повалили и раскололи памятник. Да еще намалевали на обломках свастику. Наверное, все эти придурки — скинхеды.

Ливерная спутница поддерживает:

— Какой ужас! Не представляю, как таких земля носит!

— Это подонки, Клава! Это просто обыкновенные подонки!

Да… Подонки. Даже — точнее, хоть и неправильнее — падонки.

Марисабель передает брату слова мамы. О΄кей! Мандинго сейчас придет. Но Марисабель его дожидаться не станет. Она капризная и нетерпеливая. Как принцесса из сказки братьев Гримм. Только губастенькая и темнокожая.

С недовольной гримаской на лице Марисабель садится на поваленный ствол, вытряхивает из сандалий песок, и, не оглядываясь, легко скачет по тропинке домой. Через лес, как Красная Шапочка…