Читаем Страх перед страхом полностью

– Вы что – всерьез? Я думала, они больше не дружат…

– Прекратите, они виделись постоянно.

– Но я не знала!

Теперь она встала, подошла ближе к Татьяне, заглядывая ей в лицо. Женщина очень взволновалась – ее взгляд заметался, она с трудом подбирала слова. Татьяна видела – та искренне поражена, и поражена неприятно.

– Я не знала! Она мне ничего не рассказывает! Так Ира была тут, внизу?

Внезапно она прижала палец к губам, совершенно забыв о яркой помаде. Постояла секунду, глядя в пространство, и вдруг резко повернулась на каблуках:

– Вы уверены, что она жила там, перед тем как попала под машину?

– Я почти уверена, – ответила женщина. Врать, что она знает это точно, Татьяна не могла – никаких доказательств у нее не было.

– Женька не скажет, – будто про себя прошептала Юлия. – Ее можно убить, но если она не хочет говорить – не скажет… Поганка!

Последнее слово она неожиданно выговорила громко и твердо – совсем прежним тоном. Тоном той поры, когда она выглядела куда моложе, бодрее и помыкала дочерью, как ей вздумается. Татьяна до сих пор не могла забыть, как та разъяренной фурией ворвалась в ее дом, уволокла на лестницу полуодетую, плачущую от страха Женю… Тогда это была совсем другая женщина. А теперь перед ней стояла усталая больная старуха. Татьяна не выдержала:

– Что с вами случилось? Вы уж простите, но раньше вы держали ее в руках! Неужели сейчас вы не можете добиться, чтобы она сказала правду? Мне она просто хамит!

– Мне тоже, – отозвалась та.

– Вам?!

– И мне, и отцу, – горестно призналась Юлия. – Мы теперь для нее не авторитеты. Я не знаю, чем она занимается, откуда у нее деньги, с кем она спит… Если приходит сюда – сразу моется, запирается у себя в комнате и смотрит телевизор. Откуда этот телевизор – не знаю. Петя принес – «Филиппс», дорогая модель… Купил он его или украл – откуда мне знать? – Она в отчаянии махнула рукой, испачканной в красной, кровавого цвета помаде: – Теперь она нас не боится, теперь он для нее – высшая сила! И сказать вам правду, Таня… – Она помедлила секунду и тихо договорила: – Я и сама его боюсь.

* * *

Девушка вошла в темный серый двор, подняла голову и огляделась. Она часто ездила в Питер – там жили близкие родственники ее матери, и уж в том городе дворов-колодцев она навидалась предостаточно. Но в Москве они встречались редко, и она была удивлена, увидев такое в самом центре. Все было, как полагается – длинная низкая подворотня, за ней – узкий, залитый выщербленным асфальтом пятачок без единой травинки, затем еще одна подворотня, а потом еще одна – за которой виднелось нечто, больше похожее на свалку, чем на жилой двор. Дуня слегка поежилась – солнечные лучи сюда не проникали, и воздух не прогрелся. Да и небо сегодня было сплошь затянуто облаками. Его цвет становился все более угрожающим, и было ясно, что вскоре пойдет дождь. «А я не взяла зонтик», – подумала она, ощупывая сумку.

В некоторых окнах уже горел свет – это в четвертом часу дня, в мае… Но девушка этому не удивилась – слишком уж мрачным казался двор. Она вошла в один подъезд, затем в другой, пока не нашла нужную нумерацию. Стала подниматься по лестнице. Один этаж, второй, третий… На четвертом она стала задыхаться. В доме, видно, были очень высокие потолки – пролеты длились бесконечно, а номера квартир при этом почти не увеличивались. Забравшись на шестой этаж, она была вынуждена передохнуть. Остановилась на лестничной клетке, выглянула в окно.

Оно выходило в узенький, забытый богом закоулок, замкнутый стенами со всех четырех сторон. Настоящий колодец – без всякого преувеличения – общей площадью не более четырех метров! Дуне так и не удалось разглядеть внизу никакой подворотни, хотя она открыла створку окна и нагнулась над провалом почти по пояс. Внизу было совершенно темно – не удалось различить даже окон второго этажа. Ей подумалось, что ни к чему было пробивать в этих стенах окна – все равно свет сюда не проникает. А между тем сюда выходили окна жилых квартир – боковая пристройка к дому делала тут причудливый поворот. Напротив, метрах в двух от себя, Дуня увидела в окне чью-то невероятно приближенную жизнь – письменный стол, лампу с красным абажуром, осторожное движение застиранной занавески. Оттуда тоже кто-то подсматривал за ней. От этого ей стало нехорошо, и она снова принялась взбираться по лестнице. Подъезд крепко пропах мочой – кошачьей и человеческой, ноги скользили на ступеньках, к перилам прикасаться не хотелось – до того они были липкие и щербатые. Она подумала – и это была запоздалая, отчаянная мысль, – что ни один человек на свете не знает, куда она отправилась, где ее искать. Но тем не менее продолжала карабкаться наверх.