Читаем Столпы Земли полностью

Оставив лошадей под присмотром сквайра, Филип и Ричард прошли в собор. Внутри народу было еще больше, чем снаружи. Боковые проходы превратили в стойла, и сотни коней стояли привязанными к колоннам сводчатой галереи. Воины собрались в нефе, и здесь тоже горели костры. Одни говорили по-английски, другие — по-французски, а кое-кто — по-фламандски, на этом гортанном языке фландрийских купцов, В общем, рыцари расположились в соборе, а воины попроще — на улице. Филип был огорчен, увидев, что некоторые мужчины играют на деньги в «девять камешков», но еще больше его удручило появление нескольких женщин, которые были одеты слишком легко для этого времени года и явно заигрывали с мужчинами. «Прямо-таки как грешные женщины, — подумал он, — или даже, прости Господи, шлюхи».

Дабы не смотреть на них, он поднял глаза к потолку. Потолок был деревянным, расписанным яркими красками, но горевшие в нефе костры, на которых готовили пищу, представляли для него ужасную опасность. Филип протискивался в толпе следом за Ричардом, который чувствовал себя здесь как дома, то и дело отвечал на приветствия баронов и лордов да похлопывал рыцарей по спинам.

Центральная и восточная части собора были отгорожены веревкой. Восточную часть занимали священнослужители, а в центральной находилась ставка короля.

За веревкой стояла еще одна шеренга стражников, за ними — толпа придворных, а в самом центре на деревянном троне сидел окруженный графами король Стефан. С тех пор как четыре года назад Филип видел его в Винчестере, король сильно возмужал. На его красивом лице пролегли тревожные морщины, темные волосы слегка посеребрила седина, а проведенный в сражениях год сделал его более поджарым. Он о чем-то весьма дружелюбно спорил со своими графами. Ричард подошел к нему и склонился в глубоком поклоне. Король взглянул на него, узнал и воскликнул рокочущим голосом:

— Ричард из Кингсбриджа! Рад, что ты вернулся!

— Благодарю тебя, мой король, — проговорил Ричард.

Филип встал рядом с ним и так же почтительно поклонился.

— Ты взял себе в сквайры монаха? — сострил Стефан, и придворные весело засмеялись.

— Это приор Кингсбриджа, милорд, — объяснил Ричард.

Стефан взглянул на Филипа еще раз, и в его глазах вспыхнул огонек.

— Конечно! Знаю, знаю: приор… Филип, — сказал он, но его голос звучал уже не столь сердечно. — Пришел повоевать за меня? — Придворные снова загоготали.

Филипу было приятно, что король помнил его имя.

— Я здесь, ибо Божье дело — строительство Кингсбриджского собора — нуждается в срочной помощи моего короля.

— Ты должен мне все подробно рассказать, — резко прервал его Стефан. — Приходи завтра, когда у меня будет больше времени. — Он повернулся к графам и тихим голосом возобновил беседу.

Ричард поклонился и направился к выходу. Филип последовал его примеру.

* * *

Филипу не удалось поговорить с королем на следующий день, как не удалось ему это сделать ни через день, ни через два.

Первую ночь он провел в пивной, но постоянный запах жарящегося мяса и смех распутниц действовали на него удручающе. К сожалению, в городе не было монастыря. Обычно в таких случаях место для ночлега предоставлял ему епископ, однако на этот раз в епископском дворце жил король, а все близлежащие дома были заняты придворными. На вторую ночь Филип отправился из города в местечко Уигфорд, где находился монастырь, при котором был приют для прокаженных. Там Филип получил кусок черствого хлеба с разбавленным пивом на ужин, жесткий матрац на полу, тишину с заката до полуночи, заутреннюю молитву и жидкую, несоленую кашу на завтрак и был абсолютно счастлив.

Каждое утро он приходил в собор, неся с собой драгоценную грамоту, которая давала монастырю право пользоваться каменоломней. Увы, один день сменял другой, а король все не обращал на него внимания. И пока остальные просители разговаривали между собой, обсуждая дворцовые сплетни, Филип отчужденно стоял в стороне.

Он знал, почему его заставляют ждать. Между Церковью и королем произошел конфликт. Стефан не сдержал своих щедрых обещаний, которые он раздавал в начале царствования. К тому же он поссорился со своим братом, хитрым епископом Генри Винчестерским, поддержав другую кандидатуру на место архиепископа Кентерберийского, что весьма огорчило Уолерана Бигода, рассчитывавшего на хвосте Генри возвыситься самому. Но самым страшным проступком Стефана в глазах Церкви был арест в один и тот же день по обвинению в незаконном строительстве замков епископа Роджера Солсберийского и двух его племянников, являвшихся епископами Линкольна и Или. В ответ на такое святотатство в соборах и монастырях королевства раздался дружный хор возмущенных голосов. Король обиделся. «Епископам, как людям Божьим, — оправдываясь, говорил он, — не нужны замки, а уж если они их построили, то пусть не ждут, чтобы с ними обращались, как с людьми Божьими». Это звучало откровенно, но наивно.