Читаем Степной дракон полностью

– Что? – прищурившись и ожидая подвоха, поинтересовался Басмач. Игельс что-то недоговаривал.

– Ну-у… – старик смешно шаркнул ногой в стародавней кроссовке. – Есть одно. Из вашего рюкзака интересно пахло. Пряно так. Давно не ощущал подобного аромата…

Басмач смекнул, куда тот клонит:

– А. Могу предложить на выбор: лавровый лист, душистого перца, несколько пачек сухого супа…

– Со звездочками и мускатным орехом?.. – оживился Игельс. – За тридцать пять копеек?

Басмач утвердительно кивнул.

– Если вас это не разорит, и вы готовы расстаться… От супа я бы не отказался.

– Они ваши.

Басмач приходил в себя постепенно. Сначала, не без помощи Назара, встал с лежанки и прошелся: штормило немилосердно, руки, и в особенности ноги, отказывались слушаться. Проковыляв метров пять, Басмач оперся о стену и несколько минут отдыхал. Предательская слабость заставляла коленки дрожать и подгибаться при каждом шаге. Хозяин бункера лишь наблюдал за потугами Басмача со стороны и не вмешивался.

Намотав по бункеру Игельса, наверное, с километр, бородач во второй половине дня уже довольно уверенно держался на ногах.

Назар, вооружившись шилом и нитками, ковырялся в своей обуви – от воды и старости подошва сапог грозила оторваться. Басмач разобрал до винтика стародавний автомат Калашникова и, разложив детали перед собой, озадаченно чесал затылок – износ механизма был колоссален – хлам, а не оружие. Мутант Адырбай отдал то, что было не жалко. Хотя и на том спасибо.

А хозяин бункера, притулившись у потрескивающей печки, неспешно вел свой рассказ:

– Я поболтаю по-стариковски, уж простите, молодые люди. Давно ни с кем не разговаривал.

– А расскажите про этого, как его… про Ыча, – Басмач отвлекся от разглядывания автоматных деталей.

– Ну… – Игельс поскреб щетину на подбородке. – Что вам сказать: когда-то мы были с ним друзьями. Лет десять назад, когда окончательно стало понятно, что прежней жизни не бывать и такие понятия, как страна, государство и прочее канули в Лету, мы с ним организовали поселение. Земледелие, разведение скота, одним словом – натуральное хозяйство феодальных времен, – старик причмокнул, словно смакуя слова.

– Зверье не беспокоило, банды?

– Все было, – качнул головой Игельс. – В одно время участились нападения тушканчиков. С одной стороны, ну, чего там? Тушканчик, при одном упоминании смешно, прыгающая крыса. Но вот как их стая целую отару выкосила, вместе с пастухами – так не до смеху стало. Еще и трупожоры объявились. Страшные, надо сказать, твари. Одно хорошо – мало их пришло. Люди очень бояться стали. А как кто-то книжку восточных сказок откопал, так вообще, светопреставление началось. Там, в книжонке этой, гули описывались, мол, кровь пьют, трупы едят… Еще месяц людей лихорадило, пока не собрали отряд и не отыскали гнездо этих тварей. Только тогда общину успокоили.

Постепенно, народу в общине становилось все больше, хозяйство мало-помалу развивалось. Не жировали, но ели уже досыта. Даже из степи стали кочевники захаживать, и не только местные. Из Монголии и Китая даже были, но степняки в основном, перехожие люди. А у нас был провозглашен полный интернационал, никаких распрей. Жили по Уставу. Мы его совместно с Ычем разработали. – Старик замолчал, обдумывая что-то свое.

Басмач, не глядя, на ощупь собиравший автомат, стал догадываться, чем все закончилось, но решил подождать с выводами. Игельс очнулся от раздумий и продолжил:

– Мы часто отправляли разведывательные партии, под охраной вооруженного отряда. Собирали все, что из вещей прошлого осталось; новые места исследовали. Ыч иногда с ними ходил. И вот вернулись они из очередного похода. Гляжу я на товарища, и не узнаю, изменился человек. Поначалу решил, что показалось – шутка ли, месяц почти не виделись. Но после… – Игельс вытянул ноги ближе к печке, прикрыл поддувало чересчур разгоревшейся печурки.

– Они что-то нашли? – предположил Назар, закончивший пришивать подошву левого сапога.

– Точно, юноша, нашли. Вначале, я не знал, что это. Только видел, что с момента, как разведпартия вернулась, община как-то изменяется. Это бросается в глаза, особенно когда люди, что делят с тобой стол и кров, люди, с которыми ты совместно добываешь пропитание и обороняешься от зверей, в одночасье становятся замкнутыми, нелюдимыми. Нет, конечно, наша жизнь не была рахат-лукумом, но они перестали петь.

– Петь?..

– Да, Басмач. Когда люди в горе или радости, но при деле, они поют. Пусть грустно, но… Община сама собой разделилась. Одни стали отличаться от других. В один прекрасный день я обнаружил на двери своего жилища прибитый кусок жести – тут было впору вспомнить того самого Мартина Лютера.

– Э-это… с которого пошло Лютеранство в Германии, – вспомнил Басмач.

– О, приятно беседовать с начитанным человеком! – обрадовался Игельс. – Да, тот самый. Не стану зачитывать то, что было написано на жестянке, скажу лишь суть: всему сущему творец, хозяин и верховное божество некий Змей. Неслыханно! В общине назревал раскол, причем религиозный.

– Змей? – Басмач с Назаром переглянулись. – Что-то много змеев в последнее время.