Читаем Степанов и Князь полностью

В первый раз Семен проснулся еще до рассвета. Стал прикидывать, где он, и раздумывать, как бы ему ловчей добраться до сортира. И тут обнаружил, что лежит рядом с ним вовсе не Князь, а сама хозяйка Майя. Он приподнялся. Князь тоже был на кровати, но по другую сторону бабы. Воспользовалась-таки нашей беспомощностью, сообразил сонный Семен и пощупал себя — трусы были на месте. Он решил не вставать, затаиться и терпеть. Лежать между нами бабе можно, стоять — никогда, прошептал он как Отче наш. И опять погрузился в дрему. А Князь и не просыпался. Обоим приснился тревожный предутренний сон.

Солнце село за острие черной горы на ближайшем острове — там, далеко от Индокитая, на западе оставалась за морем их родина Европа. Под изможденной и потрепанной чешуйчатой пальмой стояла туземка, глядела на закат и чесала левой короткой ногой пыльную правую. Гас последний яркий луч, и сподки облаков, появившихся в еще недавно ясном чужом небе, сделались цвета отечественной малины. В соседнем болоте дружно лаяли крупные сластолюбивые жабы. Наливались в полях ананасы. За спиной были джунгли, полные коричневых слонов, чуждых звуков и плохих предзнаменований. Там быстро текла темная, зловещая, роковая река, таящая стаи хищных жирных рыб и водяных змей, и не было через нее моста, и было не переправиться на другой берег им, недавним героям.

Оба перевернулись на другой бок.

На этом же берегу подстерегала опасность. Хромой солдат Андрей с ружьем наперевес тыкал им в спины примкнутым штыком. Хозяйка, гордая женщина, говорила строгим приказным голосом: сказала ехать в Миссолунги, не послушали, теперь не оборачиваться, отправляйтесь на Ибицу. Было страшно от безысходного чувства, что деваться некуда. Они заметались и побежали. Лианы чужой злобной страны хватали их за ноги и пеленали тела. Под ногами чавкало. Страшно свистели пули. Они проснулись с тоскливым и томительным чувством безысходности и неминучей опасности. С сиротским пониманием, что заблудились и потеряли путь. Свист издавал чайник, забытый на кухонной плите. Хозяйки меж ними уж не было. Из ванной комнаты доносился шум льющейся воды. Что ж, все трое были в том возрасте, когда приведение себя в готовность к новому дню требует применения ряда индивидуальных заветных практик.

Женщина появилась из ванной комнаты в коротком голландском кимоно, полы вразлет, и подпрыгнула на одной ноге, прочищая ухо. Мокрые крашеные патлы свисали. Она была по-своему свежа и казалась счастливой.

— Крепко вы спали, жалко было будить. Такие светлые лица, и никаких дурных помыслов. Не могла б между вами выбрать! Оба хороши! — Этими бестактными словами она привела в конфуз наших героев. Но и сама, похоже, была смущена собственной откровенностью и безоглядностью.

За завтраком оба получили по большому бутерброду со сливочным маслом и копченой красной рыбой, а также по кружке крепкого ароматного британского чая Ахмад. Сжевали молча, не поднимая глаз, но понимая друг друга без слов. Потом, поблагодарив, разом поднялись, объявили, неловко перетаптываясь, что, мол, пора и честь знать. Необходимо идти. Чтоб скрасить неловкость и хоть чем-то отблагодарить хозяйку, Семен процитировал стих:

Стали принужденно раскланиваться. Понимали, конечно, что поступают жестоко, но по-другому поступить они не могли. Знали, коль пришла пора расставаться, необходимо делать это разом, решительно и без жалости.

— Куда это идти, зачем это идти! — вскричала хозяйка, и на лице ее отразилась неприятное выражение загнанного грызуна. — Вы ж даже не брились! Эх, только мы все втроем сблизились, только узнали друг друга и научились понимать. Только начали жить. — Она сплеснула руками. — Да у меня нестарая Волга от мужа в гараже осталась. И два кузнецовских сервиза. Никуда не пущу! — сурово крикнула она, однако возглас этот прозвучал жалко.

Она ухватила каждого за одежду. Семена левой рукой за кофту крупной вязки от Кати из Мнёвников, другого правой за полу кожаной автомобильной куртки. Но сильные наши герои, конечно, вырвались.

— Что ж, скатертью дорога, — сказала женщина.

Отчетливо представив себе черную скатерть с разбросанной по ней брусникой, такую шероховатую, они кой-как, торопясь, натянули сапоги. Цапнули свои котомки и дали деру, не оборачиваясь. Стоя на крыльце, одинокая женщина-вдова смотрела им вслед не без злобы: ясное дело, любая на ее месте была б оскорблена. Прошептала светлыми — не успела накрасить — губами: Еще вернетесь, козлы. Усмехнулась не без горечи и достала из кармана халата телефонную трубку.