Читаем Степан Разин полностью

Шёпот его разбудил персиянку. Она молча в испуге вскочила и стояла теперь перед ним, светлея неясным пятном. Степан взял её маленькую горячую, дрожащую руку. “Трепышется, будто птаха”, — подумал Степан и вдруг неожиданно для самого себя притянул её ближе с тем самым внезапно нахлынувшим жаром, с каким час назад схватил в корчме Машу... Она была ему ниже чем по плечо. Он нагнулся, чтобы взглянуть ей в лицо... В висках у него зашумело, будто от хмеля, но персиянка рванулась, скользнула мимо него из шатра, и Степан только ловким и быстрым, откуда-то взявшимся юным прыжком успел настигнуть её над самой водой...

В его руках, крепко сжавших её, Зейнаб кусалась, рвала бороду и ногтями впивалась в лицо, уклоняясь от поцелуев... С девушкой на руках, не помня себя, Разин шагнул к шатру, как вдруг под ноги его с диким воплем метнулась старая жирная мамка и ухватилась за сапоги...

— Брысь, чертовка поганая, баба-яга! — зыкнул Степан на старуху, пинком отшвырнув её прочь...

И от злости ли или от крика старухи внезапно он отрезвел, бережно поставил девчонку на палубу струга и усмехнулся...

— Иди спи, — сказал он, легонько подтолкнув её внутрь шатра».

У Наживина Разин относится к девушке примерно так же, только чуть грубее: «...жаль расставаться с Гомартадж, — казаки в шутку звали её под весёлую руку Комартож, — он как будто уже стал привязываться к ней. Правда, в сердцах он мог иногда отбросить её ногой, как собачонку... но всё же без неё ему словно было иногда и скучно». У Чапыгина, как и у Злобина, атаман любит совсем другую женщину, но с пленницей всё-таки сожительствует: «Разин, как дорогую игрушку, осторожно обнимал персиянку. Обнимая, загорался, тянул её к себе сильной рукой, целовал пугливые глаза. Поцеловав в губы, вспыхнул румянцем на загорелом лице и снова поцеловал, бороздя на волосах её голубую шапочку, запутался волосами усов в золотом кольце украшения тонкого носа персиянки». «Атаман редко навещал девушку и всегда принуждал её к ласке. Жила она, окружённая ясырками-персиянками. Разин, видя, что она чахнет в неволе, приказывал потешать княжну, но отпустить не думал». И всё ж иногда он её жалеет: «Складки на лбу атамана разгладились, глаза ласково светили, минуту он глядел, пока не опустилась на грудь седеющими кудрями голова, тогда он мотнул головой, вскинулись концы чалмы, отвернул лицо, вздохнул: “Не верю крестам... Верил, то перекрестил бы безгласную по-нашему, будто птицу, в гае уловленную сетьми... Жалобит иной раз... Поёт тоже, а что поёт? Как у птицы, неосмысленно моим умом...”». (Чапыгинский Разин как ничей другой склонен заступаться за женщин, но порой автор об этом забывает: «Боярыню, жену Хабариху, изнабейте порохом в непоказуемое место, фитиль приладьте — пущай на потеху народу из её хорошо стрелит. Пыж забейте потуже, чтоб крепко рвануло...»)

Шукшин, как и большинство авторов, пишет, что для Разина пленница — что-то маленькое и несерьёзное, но милое:

«Персиянка притронулась к нему: она, видно, замёрзла. Степан очнулся.

— Никак, озябла? Эх, котёнок заморский, — ласково и с удивлением сказал он. Погладил княжну по голове. Развернул за плечо, подтолкнул: — Иди спать. А то и правда, свежо у воды-то.

Княжна радостно спросила что-то, показывая на свой струг.

— Иди, иди, — подтвердил Степан. — Иди.

Княжна всплеснула руками и побежала. Крикнула на бегу своей няньке; та откликнулась, тоже довольная.

Степан, глядя в ту сторону, куда убежала княжна, качнул головой.

— Вот и возьми с её... В куклы тут играют, дурёха малая. — И подумал: “Отдам, хватит. А князька пусть выкупают: заломлю, как за полёта жеребцов добрых”».

Однако, когда Разин ночью видит, что кто-то пытается девушку изнасиловать, обнаруживается, что она для него не просто «котёнок»:

«Степан, минуя зыбкую сходню, махнул из стружка в воду, вышел на берег и побежал. Он знал, кого прищучили, — его персиянку, он узнал её голос.

— На дне морском найду, гада, — сказал Степан. — Живому ему не быть.

Черноярцу до смерти жалко было Фрола. (У Шукшина Минаев — тайный враг Разина, и атаман убеждён, что это Фрол позарился на пленницу. — М. Ч.) В таком загуле, конечно, что-нибудь да должно случиться, но потерять такого есаула... Из-за кого! Было бы хоть из-за кого.

— Можеть, она его сама сблазнила, — сказал он. — Чего горячку-то пороть?

— Я видел, как он на её смотрит.

— Прокидаемся так есаулами, — не отступал Иван.

— Срублю Фрола! — рявкнул Степан. — Сказал: срублю — срублю! Не встревай.

— Руби! — тоже повысил голос Иван. — А то у нас их шибко много, есаулов, девать некуда! Руби всех подряд, кто на её глянет! И я глядел — у меня тоже глаза во лбу.

Степан уставился на него... Помолчал несколько и сказал просительно, но глубоко неукротимо:

— Не наводи на грех, Иван. Добром говорю...»