– Ты послушай, потерпи немного. Твой отец неплохо работал ножом, он один только с десяток сук положил. Я с ним все время рядом был, а он в самую гущу норовил залезть. Отчаянный был вор, ничего не боялся. Жил и дрался так, будто был не из костей и мяса, а из железа. На нем уже целая дюжина ран, кровь из него хлещет, как из смертельно раненного кабана, а он все не унимается, знай пером направо и налево размахивает. Такой шухер на сук навел, что не приведи господи! – поднес щепоть ко лбу Михалыч. – Идейный он был, каких поискать. Если суки попадали к нам на «черную» зону, так он никого в живых не оставлял.

Вырезал всех, как раковую опухоль. Так вот, на барже суки не могли нас задавить, а это была победа. – Михалыч ненадолго умолк. Достал из пачки папиросу (курил он исключительно «Беломор», словно в память о тех местах, где пришлось похлебать хозяйской пайки). Продул мундштук, привычно смял самый конец и сунул в уголок рта. – Как вспоминаю, так всякий раз в колотун бросает. До сих пор не могу успокоиться, как будто все это вчера с нами произошло… Суки предложили нам перемирие. Нужно было оттащить убитых, перевязать раненых. Твой отец согласился – он у нас за главного был. А как раненых начали переносить, так его одна сука в спину пырнула. Отец твой на месте и помер. Вот такая печальная история. Эту суку уже через минуту убили, даже когда он концы отдал, его еще долго ножами ковыряли. А тех сук потом приговорили, ни один из них в живых не остался. Кого на Александровской пересылке уделали, кого в Корсакове порешили.

– Слушай, Михалыч, а зачем ты мне все это рассказываешь? – с недобрым предчувствием задал вопрос Филат.

– Мы тут с Варягом о тебе толковали давеча. Я же знаю, о чем вы с ним договорились. Питер – город большой. Непростой. Соблазнов много. Деньги большие и лихие. Ты, верно, не все знаешь про тамошних смотрящих. Это лет двадцать-тридцать назад там было все спокойно. Когда такие правильные воры, как твой батя Иван Раскольник, еще по этой земле ходили. А в последние годы все переменилось – другие люди пошли. Что Шрам Сашка, что Красный Леха, царствие ему небесное. Смотри, не повторяй их ошибок. Я знаю, ты парень неглупый, хоть и с норовом. Но главное в тебе есть – верно, от батяни твоего – ты голову светлую на плечах имеешь, ее тебе не задурят ни бабы, ни бабки. Это главное. А про твоего отца я вспомнил не случайно: ты запомни, как он умер. Славная смерть.

Почетная смерть. О такой только мечтать можно. А я вот тут, на этом вонючем диване, в домашнем уюте, подохну…

– Да что ты, Михалыч! – У Филата вдруг закололо под сердцем. – Тебе еще жить и жить!

– Пустое это, Рома. Пришло мое время, – твердо отрезал старик. – Ладно, спасибо, что пришел проведать. Ступай с богом.

Филат вышел на улицу. Закатное солнце заваливалось за верхушки старых елей. С реки дул свежий ветерок. Он кивнул на прощание дюжему охраннику, лениво прогуливающемуся под окнами особняка Михалыча, и двинулся к джипу.

– Ну что, начальник, завтра с утреца выезжаем? – спросил Данила, врубив зажигание.

– Нет, сейчас поедем, – мотнул головой Филат.

– Прямо на ночь глядя…

– Не фига. Дел по горло! Рви на Ленинградку! – упрямо отрезал Филат и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза.

Глава 43

Баринов посмотрел на часы. Ровно семь. Хозяин уже дожидается. Он быстро поднялся на второй этаж, с минуту постоял перед тяжелой, обтянутой дорогой кожей дверью, разгладил складку на лацкане пиджака и только после этого негромко постучал.

– Входите, Яков Степаныч, – раздался властный голос Гаврилова.

Полковник слегка толкнул дверь и вошел в кабинет. Андрей отодвинул рюмку, на дне которой плескалась янтарная жидкость. «Странно, с каких это пор Андрюша пристрастился к коньяку?» – подумал Баринов.

– Присаживайтесь, – великодушно позволил хозяин кабинета. – Гонцов снарядили?

– Да. Завтра утром пакет будет лежать в почтовом ящике Филата.

– Отлично. Хотел бы я посмотреть при этом на его рожу. Ну да ладно, и так ясно, что он в штаны наложит, здесь не нужно богатого воображения. Выпить хотите?

– Не откажусь.

– Вот и отлично. А то пить в одиночестве – прямой путь к алкоголизму. А так, глядишь, компания.

Гаврилов налил полную рюмку и проследил взглядом за тем, как Баринов поднял ее. Только после этого он потянулся за своей.

– Ну, будьте здоровы! – скупо произнес Гаврил и выпил в три глотка.

* * *

Баринов хорошо знал своего хозяина. Он любит куражиться, повеселиться, обожал женщин, выпив0 роскошь. В общем, был самый обыкновенный мужи каких в России не счесть. Если он чем-то и отличался других, так разве что неспособностью пьянеть. Алкоголь его не брал: казалось, хмель совершенно не действует на Гаврилова, точно он не человек, а робот.

Но сейчас, вопреки обыкновению, Андрей Антонович был заметно подшофе, и можно было только догадываться, сколько коньяка уже он вылакал, прежде чем у него зашумело в голове.

– Значит, законные уже знают, что «Балторгфлот» принадлежит мне? – поинтересовался Гаврилов.