Читаем Стенание полностью

Весь мой век, я совместно с другими людьми,

Бедовал и не знал, что такое веселье.

Всухомятку, все лето, как вьючный осел,

Днем и ночью, толкусь на крутом косогоре.

Воевать мне приходится с тысячей зол,

Не могу превозмочь лишь последнее горе.

От земли – ни убытка, ни прибыли мне.

То, что сад мне дает, на него же я трачу.

Черт с деньгами, когда б они были в мошне!

Я б не жаловался на свою незадачу.

Я за хворст плачу, дабы ночью присесть

У костра; мой шалаш, – ты поверишь едва ли! -

Из-за нескольких веток раз пять или шесть,

Сторожа-лесники меня в суд вызывали!

В незаконной порубке винят, в грабеже,

Объясняешь – никто тебя слушать не станет.

Старший писарь грозит и рычит, и уже

Загребущую лапу за взяткою тянет.

Вор – с одной стороны, волк – с другой стороны;

Чуть замешкался, – тащат из дома, из хлева!

И в своем же добре мы уже не вольны.

То ли вправо бежать, то ли кинуться влево?

Только к старосте ты не ходи, потому,

Что врага наживешь; ведь следы лиходеев,

Разорителей наших, приводят к нему.

Пожалеешь, судебное дело затеяв!

Он предложит, пожалуй, стакан кипятка,

Рюмку водки, и скажет в конце разговора:

– Ты ступай себе, дед! Спи спокойно пока!

Накажу я, как следует, наглого вора…

Гнусный мир! Хоть беги из него, но куда?

Стала кровью вода, а любовь – ятаганом,

Нет у сильного совести, страха, стыда,

Горе слабому в нынешнем мире поганом.

Три ружья, на столбе, здесь висели вчера.

Их владельцы, спасаясь в ночи от ареста,

Прибежали ко мне, но еще до утра,

Отоспавшись, ушли в безопасное место.

Я никак не пойму, размышлял я всю ночь:

Кто виновен? кого мне считать негодяем?

Вижу – темные парни; им надо помочь,

Но теперь из-за них мы невольно страдаем.

Что ни делай, а нам не сносить головы,

Кто силен – с тем закон, ну а мы – бессловесны.

Мы о старых адатах забыли, увы!

Ну, а новые – нам до сих пор неизвестны…

Вот, к примеру, один из дворян, из господ;

Всей земли у него – на плевочек, не боле,

Но изводит сельчан: сам не сеет, не жнет,

И другим не дает он использовать поле.

Он уводит скотину чужую тайком,

Во владенья свои, чтобы словно по праву

После выгнать ее, и грозя кулаком,

От владельца потребовать штраф за потраву.

Бойко пляшет на свадьбах, толкая народ,

И усердно – тарелки начальникам лижет.

Что добудет, – в Тифлисе пропьет и прожрет,

Без копейки вернется и снова сквалыжит.

Он однажды сказал: мол, отара Чати

Потоптала мне часть родового надела!

А Чати не дается: – Не лги, не крути!

Приведи-ка свидетелей этого дела!

Я просил чабана: – Отступись, не перечь,

Уплати дворянину, не зря молвлю слово.

Но осталась напрасной разумная речь,

Уговоров не слушал пастух бестолковый.

– Нет и нет! – На своем он стоял, как скала,

И ушел, распрямясь. – Ничего мне не будет!

И на площади стал, посредине села:

– Вот – помещик, вот – я; пусть нас люди рассудят.

Сгоряча заварился у них кавардак

И Чати обругал его матерным словом.

У противников часто случается так,

В перебранках – друг друга не потчуют пловом!

Ну, а староста – дружбой с помещиком горд;

Объявился на площади, злой, словно черт,

Он с холопским усердием влез в перепалку,

И припас для строптивца здоровую палку.

Чабана он связал и влепил бедняку

Столько палок – не счесть, проявляя усердье,

И грозил: – Я тебя, бунтаря, упеку!

Не увидишь лорийского солнца до смерти!

Трое выборных старцев с поклоном земным

Кончить миром, по сельским, давнишним адатам,

Умоляли помещика, и перед ним

Лебезили, назвав миролюбцем и братом.

– Брат, – сказали, – не важно: кто прав, кто неправ,

Вы дрались не ножами, а только словами.

Ведь избили Чати; получай же ты штраф

И пускай восстановится мир между вами!

Как насытить помещичью жадность и спесь?

– Вам прощенье мое обойдется дороже!

– Больше нет ни гроша. Все, что собрано здесь,

Это наше последнее, – праведный боже!

Разве мы живоглота усовестим? Нет!..

Написал он, чтоб вызвать сочувствие в судьях:

«Дворянин я, дворяне отец мой и дед,

А пастух обложил меня матом при людях».

Вмиг приехал в село некий чин городской:

На фуражке – значок, бородища – лопатой,

Прямо к старосте: – Где, мол, такой и сякой,

Ваш пастух-бунтовщик, подстрекатель заклятый!

По приказу начальства явился Чати,

Стал, как столб – несуразный, огромный и дикий.

Он по-русски не знает ни слова почти,

Ни законов, – молчит, как джейран безъязыкий.

Опросили людей, подобрали статью,

По которой пастух подлежит наказанью

И Сибирью заплатит за дерзость свою,

Оскорбив дворянина бесстыдною бранью.

Трое старцев к помещику снова пошли,

Поминали обычаи в просьбе покорной,

Дали, сколько велел и, склонясь до земли,

Умоляли покончить с размолвкою вздорной.

– Брат, – сказали, – не злобствуй, побойся греха.

Вы дрались не ножами, а только словами,

Получай все, что хочешь, прости пастуха,

И пускай восстановится мир между вами.

– Знайте, люди, что кровь мне его не нужна.

Процедил он сквозь зубы. – Я совестлив тоже,

Я прощу, коль постелет жена чабана

В эту ночь господину начальнику ложе!

У кого еще капелька совести есть,

Разве скажет, как этот помещик бесчинный?

Но мужчина, хранящий семейную честь,

Не замедлит с ответом, достойным мужчины.

Три ружья на столбе здесь висели вчера…

Скольким людям судьба предназначила злая