— Такого? Не знаю. Надеюсь — ничего… Ты помнишь ее телефон, Игорь?

— Помню.

— Ты умный парень, я чувствую, я редко ошибаюсь. Ты все поймешь и поступишь как надо. Забудь ее телефон, хорошо?

— Как забыть? — все прекрасно понял, прав парень, но все-таки спрашиваешь — сопляк, трус!

— Фи-гу-раль-но… Не звони ей больше. Не появляйся. Не помогай. У нее есть другие помощники, они справятся. Ты все уяснил, Игорь?

— Да.

— Тогда можешь идти. Прощай. Рад был поговорить с тобой. Выход на проспект — налево через арку.

Ноги опять ощущались ватными и плоховато слушались. Игорь шел, неестественно прямой, не оборачиваясь, но сзади было тихо. Никто не бежал за ним, не свистел, не улюлюкал, даже не смеялся. Тихие и вежливые ребята, отрада дворовой общественности. А ножичек — так, пустяки, им только карандаши чинить.

А если пустяки, чего ж испугался? Или страх у тебя в крови, боишься на всякий случай? Ну не бандиты же они, ну набили бы морду. Больно, но не смертельно. Не больнее, чем, скажем, у зубного врача. Только потерпеть, и все кончится… Но можно и не терпеть. Можно и самому руками поработать — не дохляк какой-нибудь, сила есть. Когда не страшно, ты эту силу легко используешь. Когда не страшно…

А сейчас страшно? Страшно, Игорек, рыцарь бедный, аж поджилки тряслись…

Но ведь ничего не произошло. Поговорили и разошлись.

А то, что он на их вопросы отвечал, — так что плохого? Невинные вопросы, невинные ответы…

Вышел на проспект: светло, людей полным-полно, автомобили, троллейбусы, милиционер в скворечнике обитает. Нашел монетку, открыл дверь телефона-автомата, набрал номер.

— Мама? Я у товарища задержался. Через полчаса буду.

У товарища…

Ехал в метро, думая, как завтра со стариком Ледневым пойдут в город, отыщут Губернаторскую улицу, номер четырнадцать — что-то их там ожидает? Думал о том, пытаясь обмануть самого себя, заглушить ощущение какой-то гадливости, что ли, — будто прикоснулся к чему-то скользкому, неприятному…

А завтра Настя будет ждать его звонка.

8

Честно говоря, Игорь устал жить двумя жизнями. Устал от раздвоенности, от того, что нигде не умел полностью отключиться, быть только одним Игорем Бородиным, не думать о судьбе и делах второго. Казалось бы, чего проще? Перестань проникать в чужую память, в чужое время, забудь о двойной березе в сокольнической глуши. Но нет. Тянуло его туда.

Шел по дороге в город, слушал, как сзади, едва за ним поспевая, семенит старик Леднев, ведет на ходу очередной долгий дорожный рассказ «о разном». Это он так предупреждает: «А сейчас поговорим о разном». И говорит сам, безостановочно говорит, собеседник ему не требуется, как, впрочем, и слушатель. Есть впереди на пару шагов спина Игоря — ее и достаточно. Как стенки для тренировки теннисиста.

— А я ведь, Игорек, в молодости ох каким смельчаком был! В Воронеже, помню, в дворянском собрании, я с одной прелестницей, дочерью… нет-нет, имя неважно, без имен! Так вот, шли мы с ней в мазурке, в первой паре, а танцевал я, Игорек, как молодой бог, и говорю ей: «Вы очаровательны! Позвольте встречу…» Или что-то вроде… Да ты знаешь, Игорек, что в таких случаях шепчут на ушко… Ах, ушко, ушко!.. А после мазурки ко мне подходит какой-то корнетишка, усатенький парвеню, и при всех — представляешь, Игорек, при всех! — бросает мне: «Вы глупый и мерзкий напыщенный бочонок!» Или что-то вроде… А я, надо сказать, действительно не отличался худобой… Гм, любил поесть, грешен… Но напыщенный! Это, Игорек, было чистейшей клеветой, ты же меня знаешь. Я не стерпел и сказал ему: «Вы хам, корнет! Будем стреляться».

И представляешь, Игорь, все меня отговаривают: «Ах, он пьян, он влюблен, он не знает, что делает…» — «Не знает, — говорю, — так узнает». И утром, в семь утра, едва лишь солнце позолотило верхушки деревьев, мы вышли на поляну, там была такая поляна, все стрелялись, и… «Возьмут Лепажа пистолеты, отмерят тридцать два шага…»

Игорь даже обернулся, желая, заглянуть Ледневу в глаза, но зря оборачивался. Профессор пылил сзади, на него не смотрел, уставился себе под ноги и журчал, журчал.

— Я, Игорек, стрелок отменный. Он, корнетик липовый, стреляет первым — промах! Я стреляю, он вскрикивает, все бегут к нему, а я бросаю пистолет и говорю: «Не волнуйтесь, господа, он жив и невредим. Я перебил ему аксельбант». И точно: аксельбант — пополам…

Тут Игорь не стерпел:

— Он что, адъютант был, ваш корнет?

— Какой адъютант? Почему адъютант? — заволновался старик, не привыкший, чтобы кто-то врывался с вопросами в его рассказы «о разном». — Ах, адъютант! Ну да, наверно, я не помню, но раз аксельбанты… Разве в этом дело, Игорек?..