Читаем Статьи полностью

20 коп. цена невелика, но если помножить ее на количество больных, то составится порядочная сумма, на которую много можно приобресть лекарств для бедных. И всю эту сумму задаром забирают наши немецкие аптекари,[190] катающие на своих рысаках членов врачебных управ и аккуратно поздравляющие их с новым годом, новым здоровьем и целостью старого порядка…

По-нашему, лучше устроиться в селе и приобресть от лечения тысячи больных мужиков 500 честных рублей (по полтиннику в кругу всякий заплатит. Один даст двугривенный, зато другой даст и рубль, и два, и яичек, и маслица, и всего, что он дает знахарю, убивающему его своим невежественным лечением), чем дополнять 190 руб. годового жалованья в городе взятками, постоянно чувствуя себя между двух огней. Многие уже понимают это, точно так как понимаем и мы, и понял г. Добычин, рассказывавший о непризнании врачей народом и о тяжелой, невыносимой зависимости врача от всякой власти уездного городка. Доктор Добычин тоже знает, как бесполезны фискальные меры против знахарского леченья и как бессмысленна война с знахарями во всеоружии полицейского медика. Он даже знает, и почему народ предпочитает лекарям знахарей, потому что знахари не чиновники, живут с народом одною жизнью, радуются его радостями и плачут его слезами, а не “ждут рекрутских наборов”; потому что они не надуты спесью индейских петухов, а “умеют успокоить и раздражительного мужа и сварливую, капризную жену”. Но кто же сказал, что можно жить среди своего народа отдельною, не имеющею ничего общего с ним жизнью? Что народу искать в человеке, не соединяющем своих интересов с его интересами, не сочувствующем его радостям, не скорбящем о его горе? Они чужды один другого, и им обоим плохо в этом разъединении. Народ чувствует это, но бедный, темный народ не видит средств сблизиться с “господами врачами”, чувствуют это и “господа врачи”. Первый шаг должны сделать врачи с полным убеждением, что народ не побежит от них, если они не станут смотреть на него, как на “чернь непросвещенную”, и не откажут ему не только в терпеливом внимании к жалобам на телесные недуги, но и в добром слове, способном умиротворить и согласить “раздраженного мужа с сварливой, капризной женой”. Зачем же отказывать в этом? Зачем же дано образование и просвещенность сердца, если не для того, чтобы вносить блага мира и любви в простые сердца, враждующие вследствие недоразумения, накипа тяжкой скорби или неуменья справиться с своими страстями? Разве разумное, честное и осторожное вмешательство умного и просвещенного стороннего человека в семейную вражду людей, лишенных возможности не только разъезжаться и бросать детей по первому капризу, но и жить на разных половинах, — не великое христианское дело, не дело самого просвещенного человека в селении?