Читаем Статьи полностью

Плохо сбываются великие ожидания, которые русская публика возлагала на журналы, когда шесть-семь лет тому назад наша журналистика мало-помалу стала поднимать вопросы, давно ждавшие решения. Один из этих вопросов — вопрос крестьянский, к чести наших дней, наконец решен. Не теперь, конечно, время показывать, в чем и насколько русская журналистика содействовала решению этого вопроса. Довольно сказать, что посильное служение свое этому делу она совершила честно и единодушно. В ней раздавались споры о мнениях, от которых дело несомненно выигрывало; выигрывало по крайней мере хоть в том отношении, что масса публики уверилась в настоятельной необходимости покончить с крепостным правом путем мирного соглашения обоюдных интересов и необходимых уступок. Вначале, когда шли речи о крестьянском вопросе, журналистика действовала единодушно и, споря о мнениях, шла к одной достойной цели. О движении, которым выражалась журнальная деятельность того, еще недавнего, времени, теперь можно вспомнить как о милом прошедшем, от которого так много ожидалось и из которого вышло то, что ныне зрим и чем наслаждаемся в своей периодической литературе: шутовство, гаерство, паясничество, некраснеющая наглость об руку с непроходимым невежеством и брань вместе с выражением готовности “поговорить нелитературным языком”. Куча живых общественных вопросов по-прежнему лежит нерассмотренною и не подвергнутою никакой обработке; но литературе как будто не до них: в ней стало обнаруживаться какое-то странное, всеотрицающее направление с замечательным преобладанием памфлетного характера. Известной свободы мнений, о которой всегда хлопотало цивилизованное человечество и известное проявление которой в русской журналистике наша публика приветствовала с такою радостью, — у нас почти уже нет. У нас отпадает всякая охота говорить о том, о чем и можно, и должно бы говорить. Всякий порядочный человек, не привыкший, чтобы с его именем обращались, как с именем шута или паяца, не может без страха высказать свое мнение ни в одном русском журнале. Сейчас явятся милые ценители, которым все равно о чем ни судить, лишь бы ругаться и обругать. Они не станут спорить о мнениях, как это делается в иностранных органах, выражающих стремления самых враждебных партий, а прямо ех abrupto[157] обзовут автора “узколобым”, “тупоголовым”, а статью его “ерундою”, “ерундищею” и т. п.; если же можно, то не упустят случая: запустят свою грязную руку и в самую душу автора и поворочают в ней своими пальцами все, что автор как человек считает своею святынею и хранит от прикосновения дружеских рук с запачканными ногтями. Неуважение к личности и к праву дошло в литературе до крайней степени, до какой ни в одной стране нельзя дойти безнаказанно. Псевдонимы ни к чему не служат. Подпишите статью псевдонимом, и если не в том, так в другом всероссийском учено-литературном органе выругают за нее ваше собственное имя и пойдут его таскать по журнальным стогнам, пока не обваляют в соре, которым изобилуют задние дворы многих наших журналов. Камень-Виногоров, он же Петр Вейнберг, он же Гейне из Тамбова; Гымалэ, он же Юный топтатель; Праздношатающийся “Отечественных записок”, он же Розенгейм[158] — все это разновременно оглашено разными русскими органами, которые твердят об уважении к законности, а сами попирают всякую законность, начиная с законности, ограждающей литературное право, которая не может быть им не известною… Все это, однако, проходит безнаказанно, и человек, позволивший себе поставить свое имя хоть под одною статьею в русском журнале, должен все это переносить и не сметь обижаться. А как для всякого честного человека более или менее дорога неприкосновенность его имени, то, я полагаю, становится понятным, почему многие люди, близко знакомые с вопросами, от которых самым ближайшим образом зависит устранение разных неурядиц, препятствующих счастью и процветанию нашего общества, пишут мало или вовсе не пишут. Бранчливое направление литературы и крайнее неуважение некоторых гг. журналистов к чужой личности, усилившиеся в последние годы, повредили цели общего литературного служения более многих других причин. Это несчастное направление сбило многих литературных деятелей с почвы настоящих вопросов и вместо спора о мнениях заставило их спорить о фразах и личностях. Спора о мнениях не стало, не стало и выработанных мнений; явились мнения односторонние, которые высказывались как непогрешимые приговоры и за которые автор в случае малейшего несогласия с ним вцеплялся в личность противника: не разбирал категорически его мнения, не поверял своего мнения чужим, а именно вцеплялся в личность, тряс ее сколько было силенки, подбирал оскорбительные выражения и бросал ими в человека, заметившего неосновательность его мнения. В каждом почти журнале появились целые отделы, где известные мастера занимаются заушением и заплевыванием всех лиц, не разделяющих их мнения. Благодаря этим господам из небольшого кружка русских журналистов, кажется, нет уж ни одного не обруганного всякими кличками, которые журнальные ругатели признают за букет живой, народной речи. Они увлеклись до того, что сами уже не в силах отличить простоту речи от просторечия; им хочется все втиснуть в литературу, и никто из пишущих людей не может поручиться, что в один несчастный день какой-нибудь из журнальных молодцов не увлечется до того, что, не говоря худого слова, обзовет его так, что в самом сборнике Рыбникова обозначено только начальными буквами. Все может быть, когда уж пошло на угрозы: “поговорить нелитературным языком в печати”.