Читаем Стар и млад полностью

Я помню также, что эта бутылка на старые деньги стоила четырнадцать рублей (на новые рубль сорок) и брали ее мужчины по вечерам или в утреннее, сумеречное после вчерашнего время на троих, томясь упадком жизненного тонуса и желая его повысить — не постепенно, малыми дозами, а сразу, большими глотками.

И ничего, не помню, чтобы кто-нибудь пострадал от гомерической дозы лекарственного настоя. Возможно, подпрыгивало давление крови, но кто же его измеряет в минуту веселья.

Нынче настойку лимонника, равно как и другие стимулирующие растительные препараты, продают в аптеках лишь в маленьких пузырьках, по рецепту.

Зато в тайге дальневосточной лимонника полно, да и не только лимонника; освежает аралия, нормализует кровяное давление клоповка, улучшает перистальтику кишок ламинария...

Здесь я должен остановиться, пардон... То есть какая же остановка? Я сижу у стола за машинкой, перебираю в памяти дальневосточные дива, и тут я должен снова переместиться из дебрей таежных на берег морской, на лайду, в отливную полосу. Ламинария — водоросль; это морская капуста. Ее океан выносит во время прилива на берег и там оставляет; весь берег пахнет морской капустой: лекарством, йодом. И боже, как хороша, как совершенна бывает перистальтика кишок, если откушать морской капусты — прямо — так с берега взять — и с уксусом, с луком. Или высушить, столочь в порошок — и с чаем, с супом. (Сушеная ламинария продается в аптеках.) Или, на худой конец, всегда в продаже консервы из морской капусты — сахалинский салат.

Один дальневосточный человек — ему можно верить — рассказывал мне, что он знал одного капитана большого (флагманского) арктического ледокола, которому и подавно можно верить. И этот капитан говорил моему знакомому, что морская капуста стимулирует (опять-таки стимулирует!) произрастание волос даже на самых безнадежных, унылых лысинах. У капитана был дед (капитан ссылался на дедов опыт), постоянно евший морскую капусту. На голове у деда и так хватало волос, и без морской капусты они росли. Зато грудь, и плечи, и другие места на дедовом теле сплошь заросли волосами — морская капуста всходы дала.

Ладно, подышали лекарственным, йодистым воздухом океанского побережья, вернемся в тайгу. Кроме лимонника, аралии и различных подвидов аралии здесь растет еще чертово дерево, ныне его окрестили латинским словечком «элеутерокок». Сам я этого дерева не видал или, может быть, видал, но не обратил внимания. Оно (чертово дерево), говорят, незаметно на вид, неказисто, растет повсюду и вообще не дерево, а колючий кустарник, чертополох. Зато содержит в себе его тощая древесина целебные вещества чудодейственной силы. Где-то я прочитал, что элеутерокок — это вновь обретенное чудо востока, не уступающее главному чуду — корню жизни женьшеню, а может быть, и превосходящее его чудодейственной жизненной силой. (Это можно проверить: в аптеках бывают как женьшеневые капли, так и капли элеутерокока.)

Помню, когда я впервые узнал об открытии в уссурийской тайге нового целебного лекарственного растения, то сразу же позвонил в Дальневосточный филиал Академий наук первооткрывателю элеутерокока профессору Брехману (я был тогда репортером одной газеты) и попросил у него аудиенции на предмет выяснения сущности, ну и, конечно, деталей открытия элеутерокока, а также и перспективы применения этого нового снадобья в народном хозяйстве. На что профессор Брехман сказал (усталым голосом): «Вы знаете, мне уже столько пришлось давать интервью, и уже об этом столько написано... Стоит ли повторяться...» Услышав такой профессорский ответ, я вдруг внезапно, как говорится, спонтанно тоже ощутил в себе профессора, то есть меня обуяла спонтанная же гордыня. И вместо того чтобы вежливо, может быть, даже вкрадчиво попросить профессора все же меня принять, или как-нибудь подольститься к нему, или проявить твердость, имея в виду общий интерес и спрятав в карман самолюбие, вместо всего этого профессорским же, язвительным голосом я проскрипел в трубку: «Не стоит — ну и не стоит... Дело хозяйское... Вам виднее... Будьте здоровы».

Повесив трубку, вышел из телефонной будки и принялся себя укорять. О, эта проклятая фанаберия! О, эта гордыня! Я занимался нравоучительной профилактикой с самим собою, но случай проникнуть к тайнам элеутерокока, узнать эти тайны из первых рук был безнадежно упущен.