Читаем Стар и млад полностью

Рыбак сидел одиноко на берегу, подле рыбачьей артельной избушки. Его товарищи по артели, должно быть, вышли в море на лов или, быть может, уехали в ближайший поселок встряхнуться, что совершенно необходимо, если иметь в виду долготу путины, дикость и необжитость тех мест, где раскинут рыбачий стан, а также и возраст рыбачий — цветущий возраст, в самом соку. И очевидно, высокий тонус, поддерживаемый обильным икряным довольствием, тоже надо иметь в виду.

Стоял октябрь, задувал свежий ветер, океан урчал, рыбак сидел — в резиновых сапогах, разумеется, в брюках, но без фуфайки, без рубашки и даже без майки. Голое, довольно щуплое его тело покрыто было мурашками, заметно посинело, однако рыбак не придавал значения крепчающему осеннему ветру с дождем. Его согревал какой-то источник тепла изнутри, или же организм рыбака настолько сроднился с окружающей средой, что и сам стал частицей среды, нечувствительной к внешним воздействиям. На вид рыбак был лет двадцати, но лысый, не стриженный наголо, а именно полысевший, и голова его, маковка головы, напоминала обкатанный морем булыжник, чуть поросший лишайником.

Я спросил у рыбака:

— Чего же ты голый сидишь на дожде?

На что он отвечал, подрагивая всей поверхностью незагорелой кожи:

— А мы привычные. Нам ничего.

Он это сказал с такой беззаботностью, какая может родиться лишь в очень устойчивом против невзгод организме, то есть при высоком жизненном тонусе.

Я спросил рыбака и о том, как ловится рыба и сколько получает рыбак на путине, вот именно этот рыбак, полысевший до времени от каких-то неведомых, может быть, даже космических причин, юный и голый по пояс.

Рыбак сказал:

— Горбуша нынче подходила не очень, за месяц вышло тысяча сто... Кета если пойдет путем, можно и до двух тысяч заработать.

— Что, за всю путину?

— Почему за путину? За месяц.

Когда речь заходит о тысячах, сознание непроизвольно переключается на дореформенные времена: раньше тысяча, нынче сотня. Но рыбак считал свои тысячи новыми, и становилось понятно, откуда в нем этот источник тепла, эта непритязательность, беззаботность перед лицом надвигающегося ненастья. Дело все заключалось в икре: икра кормила, поила, грела этого зеленого по возрасту, посиневшего от холода рыбака, сулила ему такие заработки, при которых можно смело и беззаботно глядеть в лицо будущему, пренебрегая опасностью простудиться и подхватить насморк с кашлем...

На этом же острове в эту же пору я повстречался еще с одним рыбаком, непохожим на первого, вполне одетым и хорошо экипированным. Впрочем, орудие лова у него было до чрезвычайности просто и даже примитивно: толстая леска с тяжелым грузилом и трезубым большим крюком на конце. Рыбак закидывал снасть в кишащую кетой нерестовую реку, дергал и подцеплял крюком рыбину за хребет, за хвост, за бок, за жабру — как придется — и выкидывал на берег. Чтобы затем вспороть рыбе брюхо и выпростать из него икру. Не каждый заброс увенчивался добычей, рыба срывалась, но из пяти забросов один получался удачным наверняка.

Рыбак рыбачил на берегу нерестовой речки, в разгар хода кеты, когда реке не вместить ошалелого рыбьего стада, когда от рыбы ломятся берега. Руки его были перемазаны в крови, кровь даже капала с них. (Хотя известно, что рыбья кровь холодна, но это тоже алая кровь, не водица.) Он выбрал для лова местечко неподалеку от моря. Здесь рыба хотя и глотнула пресной воды, но икра в рыбьем чреве не поблекла еще, не разбухла, не отвердела, то есть осталась съедобной икрой, не утратила сортность.

Рыбак рыбачил открыто, у всех на виду. Он был браконьером, злостным, демонстративным, нахальным. На ремне его висел длинный широкий нож в ножнах, тоже обмазанных кровью. На ивовом кусту висело его ружье, — и предназначено оно было не для того, чтоб стрелять по какой-либо дичи, а для того, чтоб отстреливаться, для самозащиты.

Я подошел к этому рыбаку на почтительное расстояние, по берегу, противоположному тому, где он рыбачил, и с интересом его наблюдал. К интересу также примешивалось и чувство гражданского негодования: браконьер попирал нормы жизни, которые я соблюдал, во всяком случае, старался соблюдать. Он тоже посмотрел на меня — сумеречно и как-то мельком, с вызовом, на мгновенье отвлекся — и продолжал свое гнусное дело.

Браконьер был, конечно, психолог: таскал рыбу из речки на перекрестье дорог, на виду, будучи уверенным в том, что рыбоохрана находится где-нибудь в поиске, в рейде, в засаде, в медвежьей глуши — со своими биноклями, рациями, скоростными катерами, пистолетами. Он знал, что попадается именно тот браконьер, который таится. И чем тщательное, глубже он таится, тем усерднее его ищет рыбоохрана.