Читаем Становление полностью

Возвращаться приходилось уже очень поздней ночью по пустырям, которыми изобиловал тогда Токио – они образовались на месте былых многочисленных дворцов, которые были снесены после упразднения сегуната (правления сегунов). Для иностранца такое путешествие было по тем временам небезопасным. Поэтому слушатели школы обычно посылали с владыкой Николаем своего рода охрану – кого-нибудь посильнее. Нередко такой стражей становились, вероятно, участники семинарского клуба дзюдо: этот клуб дзюдо для мальчиков-семинаристов стал особенностью семинарии и, помимо всего прочего, был для многих японцев лишним доводом в пользу того, чтобы посылать сюда в обучение своих сыновей.

* * *

Впоследствии, выпуская первых своих семинаристов в большую жизнь, владыка Николай скажет им: «Выходите с радостью, но отчасти и с печалью, после столь долгого пребывания здесь, выходите на радость, но еще больше на печаль мира, а главное – на жизненный труд, который есть долг, назначенный от Бога всем живущим. Чтобы этот труд был легок, посвящайте его Богу. Сказано: «Молитесь непрестанно». Пусть будет ваш жизненный труд так свят и угоден Богу, как молитва, а для сего всегда кладите на него печать Божию – освящайте начало всякого дела молитвою и кончайте его благодарением Богу».

Состоялся вскоре Собор, на котором было решено послать просьбу Святейшему синоду об учреждении епископской кафедры и назначении в Японию епископа. Долго сидел в тот вечер преосвященный Николай, обдумывая и это решение, и свое письмо в Святейший синод. За окном, совсем как дома, на Смоленщине, бушевал декабрьский ветер. Только был он здесь соленый, океанский.

Короткий зимний день прошел, не унеся с собой своих повседневных забот. Но он на минуту отвлекся от них, и, будто сами собой, легли на бумагу проникновенные слова: «Епископ нужен здесь для того, чтобы водворить здесь порядок истинного церковного управления. В детском возрасте образуются черты будущего человека, и если детские годы пренебрежены и человек не приучен к законности, несчастен будет он сам и много несчастий рассеет вокруг себя.

Так же, конечно, и с Церковью: нужно пользоваться годами наибольшей впечатлительности христиан, когда они по юности в церковной жизни готовы слушаться всего (равно как и наоборот, равно быстры к уклонению от всего), нужно в это время ясно начертать перед ними путь истинной церковной законности, умело направить на него и твердою рукою повести по нему…».

Он просил прислать епископа из России и четко обозначал, каким хотел бы видеть этого архипастыря: «Простой, смиренный, всем доступный, всякого готовый принять, все выслушать; но при этом точный, исполнительный сам и до педантизма требующий исполнения всего законного от других, и, следовательно, порядок держащий строго; наконец, благочестивый, молитвенный и вполне самоотверженный, т. е. совершенно забывающий о себе и живущий только для других – такой епископ был бы истинным даром для Японии».

В этот вечер рядом с ним не было никого, кто, прочитав из-за его плеча эти строчки, сказал бы архимандриту Николаю, что такой дар у Японии уже есть и дар этот – он сам. И потому он совсем было уже собрался запечатать письмо, но передумал, покачал головой и вернулся к злобе дня: миссия в это время испытывала очередной финансовый кризис – нужны были деньги для дальнейшей работы духовного училища, где готовили проповедников. В самый разгар экзаменов на его умоляющее о помощи письмо из России пришел ответ: «Распусти проповедников и закрой училище». Этого он допустить не мог. Пришлось обратиться к кредиторам, которые теперь готовы были принять к нему меры как к несостоятельному должнику…

Он вздохнул, приписал к письму просьбу о разрешении самому выехать в Россию для решения денежных вопросов. Написал и еще одно письмо – митрополиту Исидору – и объяснял свою просьбу о поездке в Россию так: «Я испытал одну меру – телеграммами просил помощи, на них даже ответов не было, что остается мне делать, как не ехать в Россию, а по приезде туда что меня ожидает и что ожидает японскую миссию и Церковь? Ужели такая судьба, какая постигла мои прошения, письма и телеграммы, но это было бы ужасно! Отчего не обращают внимания на мои просьбы, от исполнения которых зависит, быть или не быть японской Церкви? Не хотят помогать? Но этого и представить себе невозможно! Нехотение в таком случае было бы изменой Православию».

Утром он попросил отправить оба эти письма срочной оказией.