Читаем Стальные останки полностью

– Строго в праздничные ночи, – согласился Эгар и мозолистыми руками обхватил вышеупомянутые груди. Потер большими пальцами набухшие соски, нежно сжал похожую на студень тяжесть. Отпустил еще один незамысловатый комплимент. – К тому же она проводит время в праздности, так что вряд ли у нее такие же сильные пальцы, как у тебя.

В глазах Сулы вновь появился распутный блеск. Она опять взялась за дело и начала обрабатывать его член вверх-вниз. Ах, эти пальцы доярки… Через считанные мгновения он опять был в полной готовности. Сула тоже это ощутила, опять ухмыльнулась, наклонилась и нежно провела одной грудью туда-сюда по головке его члена, а потом по его лицу. Он повернул голову и ухватил сосок ртом, втянул, а потом приподнялся и ухватил ее за бедра. Она тут же качнулась назад и покачала головой.

– О-о, нет. Всему свое время. Самое главное подождет. Мне от тебя не нужен перепихон на две минуты, как с пьяным гуртовщиком, чтобы ты потом смог заняться своими церемониями в отличной, мать ее, форме. Хули там, вождь – будешь лежать и делать, что скажут. А я… – теперь она говорила в такт медленным, ритмичным поглаживаниям, – …выдою тебя досуха. Прямо как одну из моих долбаных буйволиц, ага? Нравится? Вот тогда-то и поглядим, что ты сумеешь сделать для меня.

Эгар тихонько рассмеялся.

– Заставишь меня страдать, сучка, отплачу тотчас, сама знаешь. Будешь вопить, как степная лисица.

Сула, перейдя на труд одной рукой, другой изобразила болтающий рот, смыкая и размыкая пальцы.

– Ага, давай, трынди. Вы, мужики, все одинаковые. Вождь или пастушок – в чем, мать твою, разница?

Вождь многозначительно окинул взглядом роскошное убранство юрты с ее богатыми гобеленами и коврами, жаровней в углу.

– Сдается мне, в это время года холодновато удирать с пастушками, чтобы покувыркаться в траве. Это немаленькая разница.

По лицу Сулы пробежала тень – отголосок легкого, бдительного напряжения, – и ее руки, продолжая делать свое дело, чуть ослабли. Она знала его недостаточно хорошо, чтобы понимать настроение и отличать юмор от истинного недовольства, сердитый рык от удовлетворенного. Ему пришлось нацепить улыбку, высунуть язык и обернуть все в шутку, чтобы она расслабилась.

«Как бы там ни было, – напомнил он себе, – какие бы сиськи и пальцы доярки у нее ни были, это еще одна похабная скаранакская пастушка, которую ты сюда притащил, чтобы ублажить свой член, вождь».

От этого нахлынула необъяснимая печаль. Сула была великолепной, гибкой, усладой для рта и рук, крайне веселой, а трахалась самозабвенно. «И все же, все же…»

И все же потом, когда они будут лежать, взмокшие и прилипшие друг к другу, подкрадется неумолимая истина. Сула более чем вдвое моложе, нигде не была, ничего не видела, ничего не знает, кроме степи от горизонта до горизонта – и, в сущности, ее это устраивает. Поговорить с ней можно лишь о стадах да постели, и еще о свежих сплетнях про то, как члены ее большой клановой семьи «опять друг с другом пересрались».

Она и читать не умеет. И – он как-то затронул эту тему – учиться не хочет.

«А-а, ты рассчитывал на ученую киску? Какую-нибудь ихельтетскую куртизанку с астролябией на балконе и иллюстрированным томиком “Сказаний о мужчине и женщине” на прикроватном столике? Может, ты рассчитывал на Имрану?»

«Да ну, на хрен».

«Да уж. Можно отвезти Сулу в Ишлин-ичан, когда церемонии закончатся. Ей понравится гулять по магазинчикам с тканями на улице Белого Ребра, имея при себе кошелек вождя. А ты будешь купаться в отраженных лучах ее пискливой радости, пока она будет скупать все подряд – и назовешь это счастьем».

А пока она подвела Драконью Погибель вплотную к его собственной краткой радости – жар оргазма пульсировал и собирался в паху, движения сильных пальцев становились короче и резче, он будто со стороны услышал свои стоны и вздохи; мысли потускнели, уступая желанию достичь экстаза, дойти до пика.

«Да ладно тебе, вождь, разве это плохо?»

Когда овладевшее им чувство вознеслось по колонне члена, и он взорвался, изверг горячую соленую белизну в ладони Сулы, она хихикнула и размазала все по глотке, грудям и животу одной рукой, другой продолжая трудиться над ним.

«Ну разве жизнь, мать ее, такая уж плохая штука?»

* * *

– Выглядишь невеселым, Эргунд.

– Ну, я…

Полтар подавил вздох. Эргунд ему не очень нравился, как и прочие братья вождя. Но они были влиятельными людьми, и им следовало угождать, особенно после того, как Эгар продемонстрировал, что ему плевать на богов и традиции. Эргунд, по крайней мере, выказывал подобие уважения. Шаман отложил разделочный нож, кивком велел приспешнику продолжать и вытер руки тряпкой. Он указал на занавешенную нишу в боковой части юрты.

– Что ж, идем сюда. Я могу уделить тебе немного времени. Но церемонии вот-вот начнутся, мне надо приготовиться. В чем твоя нужда?

– Я, э-э… – Эргунд кашлянул. – Я видел сон. Прошлой ночью.