Читаем Стальные боги полностью

Жить с одной рукой несложно, особенно учитывая, что у меня осталась ведущая рука. Может быть, создатель дал нам две руки про запас. Если бы это могло гарантировать, что Костани навечно будет свободна от неверных, я бы отрубил себе и вторую.

Джауз сказал, что в Шелковых землях умники изобрели железные руки, которыми можно заменить плоть. Однако его знания ограничивались медициной, оружием и статуями. Это его скорострельные аркебузы работали в ту ночь, когда мы взяли Костани. Так же, как и переделанные им корабли. Мне не нравилось полагаться на одного человека, особенно если этот человек не я. Тем более что он не верил в Архангела и открыто противостоял мне.

Пока остальные избавляли Костани от неверия, Джауз занял одну из самых роскошных комнат в Небесном дворце. Крыша открывала голубое небо одним нажатием рычага. В центре журчал фонтан, украшенный мраморными статуями павлинов. Джауз изменил комнату лишь в одном отношении – поставил рядом с королевской кроватью железную клетку, чтобы держать в ней свою новую жену-убийцу.

Поднимаясь по винтовой лестнице в его комнату, я задавался вопросом, как развиваются их отношения. Прежде чем постучать, я приложил ухо к двери. Клянусь Архангелом, мне пришлось зажать рот, чтобы не рассмеяться.

Женщина учила Джауза языку, звучавшему как парамейский, а Джауз учил ее крестескому. И они хихикали! Всего неделю назад мы выволокли ее, вопящую, из треклятого сада. Я и не знал, что Джауз может быть таким обольстителем.

Я решил не беспокоить их. Любовь между мужем и женой – один из трех видов божественной благодати, доступной человеку. Другие две – любовь к детям и любовь к Архангелу. Я не стану препятствовать ни одной из них, чтобы не работать на Падших.

Вернувшись в тронный зал, я поел хлеба со сливовым вареньем. Я никогда не любил сладкое, но после потери руки мне постоянно хотелось его. Джауз говорил, что телу требуется питание, чтобы исцелиться. Но, облизывая варенье с пальцев, я чувствовал вину за то, что наслаждаюсь лакомствами, недоступными моим паладинам.

Еда заканчивалась. Я отправил Зоси с пятью тысячами паладинов грабить забадарские племена, но воины-конники спалили собственные поля и деревни, чтобы лишить нас пашен и оставаться подвижными.

Это были призраки. Их всадники обрушивались на наши фланги, выпускали стрелы и исчезали на бескрайних равнинах раньше, чем мы успевали открыть ответный огонь. Они понимали наши слабости, медлительность и незнание здешних земель, и безжалостно ими пользовались. Если верить Зоси, кланы забадаров под управлением каганов и хатун были разобщены – но ничто так не объединяет, как общий враг.

Каждый день все больше горожан объявляли о своей вере в Архангела. Множество рабов, благодарных за освобождение, карабкались по ступеням на Ангельский холм и целовали святую землю. Когда пожар догорел, паладины начали восстанавливать город. Он снова станет священным, и я поклялся, что под моим попечительством не будет допущено ни порока, ни сквернословия.

И первым нарушил клятву, после того как выслушал известия от Беррина.

– Патриарх Лазарь прибыл на корабле с сотней священников и хористов.

– Твою ж мать! – Я бросил тарелку в золотого павлина; попал прямо в его рубиновые глаза, и она разлетелась на куски. – Что, во имя Архангела, ему тут может понадобиться?

– Может, он привез решение императора касательно судьбы шаха.

Я держал шаха в подземелье, где постелью ему служила вонючая куча сена. Беррин приходил посмеяться и поиздеваться над ним. Я не говорил на сирмянском и не понимал его оскорблений. Но они были недостаточно остроумными, чтобы шах нарушил молчание.

– Ты слишком одержим этим развратником, – хмыкнул я. – Мы уже устроили ему наказание в тысячу раз хуже смерти.

Беррин склонил голову.

– Мои извинения, Великий магистр. – Мы, этосиане, кланяемся только ангелам; он забыл об этом и обратился к сирмянским обычаям. – Но он сам еще жив. Разве это справедливо?

– Выпрями свою треклятую шею. – Жаль, у меня не было другой тарелки, чтобы швырнуть в него. – Для меня шах все равно что мертв, ты понял?

– Как скажешь, Великий магистр. Но для чего покойнику голова?

– Сосредоточься, Беррин! У нас заканчивается еда. Забадары выставляют нас дураками. Иди и сделай с этим что-нибудь.

– Слушаю и повинуюсь, Великий магистр.

Он снова поклонился. Старые привычки в трудную пору всегда возвращаются.

– Клянусь, если ты еще раз согнешь шею, я снесу с нее голову. Приведи ко мне патриарха и не возвращайся, пока не разберешься с забадарами.

Мне было неприятно ругать Беррина. Я доверял ему, как никому другому. Он горячо любил Архангела. Но не горела ли его ненависть к шаху ярче, чем любовь к Архангелу? Это тоже своего рода богохульство.