Читаем Сталинград полностью

Врачам приходилось работать в самых невероятных условиях, в частности с ранеными, лежащими в траншеях, которые здесь стали называть рвами смерти. Для одного из медиков такой ров, расположенный по соседству с кладбищем, стал настоящей Голгофой. Он остался на перевязочном пункте с теми, кто получил тяжелое ранение в голову. Красноармейцы в ярости стали расстреливать из пулеметов перебинтованных неподвижных людей. Ранке, переводчик штаба дивизии, сумел привстать и крикнуть по-русски: «Остановитесь! Не стреляйте!» К его изумлению, солдаты действительно перестали стрелять. Самого Ранке отвели к комиссару, который, в свою очередь, приказал оказать переводчику помощь, а потом отправить его вслед отступающим частям.

Но даже тех советских бойцов, которые не были одержимы жаждой мщения, охватил справедливый гнев, когда они увидели в лагере военнопленных трупы своих соотечественников. Немногим выжившим, больше похожим на скелеты, чем на людей из плоти и крови, красноармейцы совали хлеб и колбасу, но пленные так сильно были истощены и измучены, что организм не выдержал. Большинство в тот же день умерло.

Сопротивление окруженной группировки трудно было сломить не в последнюю очередь потому, что многие солдаты и офицеры сохранили твердую веру в то, ради чего они сражались. Сержант люфтваффе из зенитного дивизиона писал домой: «Я горжусь тем, что являюсь защитником Сталинграда. Когда придет мой смертный час, я умру с радостью в сердце – я сражался в самой восточной точке великой оборонительной битвы на Волге и отдал свою жизнь за нашего фюрера, великую Германию и за свободу нашего народа».[874] Даже на последнем этапе битвы большинство боевых частей оказывало противнику ожесточенное сопротивление. Мужество немецких солдат и офицеров не может не вызывать уважения. Генерал Йеннеке докладывал: «…атака двадцати восьми русских танков неподалеку от станции Бассагино была отбита лейтенантом Хиршманом, который в одиночку вел огонь из зенитного орудия. В этом бою он подбил пятнадцать танков Т-34».[875] Немецкие офицеры придавали огромное значение сохранению дисциплины. Способность поддерживать боевой дух и напоминания о долге, если это требовалось, как ничто другое, способствовали сохранению порядка и в конечном счете выживанию. Жалость к себе и сетование на судьбу были очень опасны.

Конечно, голодные и замерзшие солдаты на тех участках, где оборона еще не была прорвана противником, уже не скрывали свои слезы от товарищей, вспоминая о доме. «Я думаю о тебе и о нашем маленьком сыне, – писал неизвестный немецкий солдат в письме, которое так и не дошло до его жены. – Только это мне и осталось – думать о вас, но от этого у меня разрывается сердце».[876] Обессилевшие, голодные солдаты мерзли в своих окопах, их медлительные движения напоминали движения сомнамбул, но они продолжали оставаться солдатами. Да, действительно иногда почистить оружие их заставляли выговоры, а подчас и угрозы младших командиров, но в конечном счете на огневых позициях гранаты всегда лежали под рукой – в нишах, вырытых в стенках траншей.

16 января, сразу после потери «Питомника», Паулюс отправил Фибигу радиограмму. Командующий 6-й армией спрашивал, в чем дело – люфтваффе только сбрасывает груз на парашютах. «Почему сегодня ночью в “котле” не приземлился ни один транспортный самолет?»[877] Фибиг ответил, что взлетно-посадочная полоса на аэродроме не освещена, а радиостанция управления полетами не работает. Похоже, Паулюс и не знал о том, какой кошмар творился в Гумраке. Разгрузочные команды были плохо организованы, а обессилевшие люди едва могли работать. «Похоже, им все абсолютно безразлично»[878] – таким было мнение многих летчиков. Здесь – среди легкораненых, солдат, отбившихся от своих частей, а также дезертиров – и речи не было ни о какой дисциплине. Для всех них аэродром был надеждой на спасение. «Цепные псы» полевой жандармерии теряли контроль над толпами изголодавших солдат, отчаянно стремящихся любой ценой выбраться из «котла». По свидетельствам все тех же пилотов, особенно много среди них было румын.