Читаем Сталин полностью

Подтверждением того, что Сталин именно так оценивал обстановку, служит сообщение НКВД от 22 декабря, в котором указано, что 15 декабря в Москве арестованы 15 членов «бывшей антисоветской группы Зиновьева» и что семеро из них (Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Залуцкий, Федоров, Сафаров, Вардин) не причастны к убийству Кирова (не обнаружено «достаточных данных») и поэтому Особое совещание НКВД решило ограничиться только административной высылкой.

Правда, некоторые из этой группы вскоре попали фигурантами «дела ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других». Состав этой группы следующий: 77 человек, из которых 65 коммунистов (23 вступили в партию до октября 1917 года, 40 — в 1917–1920 годах), большинство участвовали в так называемой «ленинградской оппозиции».

В январе — феврале 1935 года в Ленинграде были арестованы 843 человека, входившие в бывшую «новую», или «ленинградскую», оппозицию.

Сталин лично анализировал персональный состав «Московского» и «Ленинградского» центров. Сохранились его собственноручные списки. Некоторые фамилии он переносил из одного списка в другой и обратно, что свидетельствует о том, как серьезно он относился к проблеме.

Двадцать восьмого — двадцать девятого декабря 1934 года состоялся судебный процесс, на котором Котолынов подтвердил: «Я морально отвечаю за тот выстрел, который был сделан Николаевым, но в организации этого убийства я участия не принимал».

Ход разбирательства вызвал сомнения у председателя суда В. Ульриха, и он позвонил Сталину с предложением о дополнительном следствии, на что Сталин приказал не откладывать вынесение приговора.

Ульрих объявил приговор: высшая мера наказания.

Услышав это, Николаев закричал: «Обманули!» Очевидно, во время длительных допросов с ним было заключено какое-то соглашение, и, находясь в шаге от смерти, он попытался привлечь к этому внимание.

Во время экзекуции, когда в живых остался один Котолынов, Агранов и Вышинский не удержались и, словно сомневаясь в справедливости приговора, спросили: «Вас сейчас расстреляют, скажите все-таки правду, кто и как организовал убийство Кирова». То есть ни руководитель следствия, ни прокурор не знали самого главного!

То, что ответил Котолынов, должно было потрясти их: «Весь этот процесс — чепуха. Людей расстреляли. Сейчас расстреляют и меня. Но все мы, за исключением Николаева, ни в чем не повинны…»²⁷²

Наверняка эти предсмертные слова стали известны Сталину, но открыли ли ему что-то новое?

Он судил не по юридическим законам и не мог разжать кулак, в котором был зажат ускользающий призрак. Согласно его логике задача искоренения террора должна была рассматриваться как вопрос веры. Вероотступники (а оппозиционеры ранее уже раскаивались и клялись в верности) подлежали уничтожению.

Ранее осужденные на административную ссылку Зиновьев и Каменев в результате показаний сломленного следствием Сафарова, который указал на них как на неразоружившихся оппозиционеров, были осуждены по делу «Московского центра». Зиновьев получил 10 лет тюремного заключения, Каменев — пять. В приговоре указывалось, что члены «Московского центра» хотя и не знали о террористических планах ленинградских единомышленников, но несут «политическую ответственность за совершившееся убийство».

Следствие доказало главное: оппозиционные группы реально существовали, их участники поддерживали друг с другом постоянную связь и вели антисталинскую пропаганду. В любой момент они могли создать «теневое правительство» и совершить переворот.

О тяжелом состоянии Сталина свидетельствует адмирал Исаков: «По-моему, это было вскоре после убийства Кирова. Я в то время состоял в одной из комиссий, связанных с крупным военным строительством. Заседания этой комиссии происходили регулярно каждую неделю — иногда в кабинете у Сталина, иногда в других местах. После таких заседаний бывали иногда ужины в довольно узком кругу или смотрели кино, тоже в довольно узком кругу. Смотрели и одновременно выпивали и закусывали.

В тот раз, о котором я хочу рассказать, ужин происходил в одной из нижних комнат: довольно узкий зал, сравнительно небольшой, заставленный со всех сторон книжными шкафами. А к этому залу от кабинета, где мы заседали, вели довольно длинные переходы с несколькими поворотами. На всех этих переходах, на каждом повороте стояли часовые — не часовые, а дежурные офицеры НКВД. Помню, после заседания пришли мы в этот зал, и, еще не садясь за стол, Сталин вдруг сказал: „Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь…“ Я, как и все, слушал это в молчании. Тогда этот случай меня потряс. Сейчас, спустя много лет, он мне кое-что, пожалуй, объясняет в жизни и поведении Сталина, не все, конечно, но кое-что»²⁷³.