Читаем Сталин и Гитлер полностью

И тем не менее сталинистский политический ритуал ежегодно привлекал к себе миллионы граждан. Каждый регион имел свои собственные культурные зрелища. У каждого отделения партии, начиная от отделения в оздоровительном клубе и кончая противовоздушной обороной, так же как и в Германии, были свои собственные символы, песни, образы и своя хореография. После 1934 года все они превратились в элемент социалистического реализма, стали участниками утопической метафоры, которую народная культура, в равной мере как и искусство, укрепляли, точно так же, как обычные немцы были вовлечены в публичный национал-социалистический театр не как зрители, а в качестве актеров. Найти способы оценки того, до какой степени население Советского Союза и Германии добровольно сотрудничали с режимами в поддержании художественной иллюзии, затруднительно, поскольку и в том и в другом случае характер общественной реакции варьировался в самых широких пределах, однако было бы неверно полагать a priori, что общественность, как считал Брехт, привлекали к участию в политических представлениях в «принудительном порядке»¹⁵¹. Участие граждан регулировалось и поощрялось, но они не были совершенно пассивной массой. Дневник 1936 года Галины Штанге, активистки Московского движения женщин, свидетельствует о том, насколько легко социалистический режим был впитан простыми людьми. В декабре она была приглашена в качестве делегата жен работников Народного комиссариата путей сообщения для исполнения песни перед самим Сталиным по случаю представления бронированного поезда, купленного на их сбережения. Делегацию много раз проверяли на исполнение песни («Широка страна моя родная»). Вторая песня была сочинена для данного конкретного случая: «Транспортная бригада и армия – лучшие братья». Но затем Штанге сообщили, что ее не могут включить в президиум из-за того, что делегатов было слишком много. Девушка призналась в дневнике о своем потрясении, вызванном тем, что ее лишили шанса увидеть Сталина – того, «кого я люблю так сильно» – совсем близко¹⁵². Девушка заняла место среди зрителей с чувством «особой гордости» и, когда увидела, как Сталин обнял двух малышей, чуть не расплакалась. Ей казалось, что это было прекрасное видение: «Целое море цветов, ленты, знамена и т. д. Музыка, песни и продолжительные одобрительные аплодисменты». Несколько дней спустя она напишет в своем дневнике: «Наша жизнь совсем не сплошное развлечение, вопреки тому, что все указывает на то, какими счастливыми мы должны быть», но ее неожиданно возникшие мысли не вязались с тем спектаклем, свидетелем которого она недавно была¹⁵³. Социалистический реализм и реалии личной жизни должны были восприниматься вне связи друг от друга для того, чтобы художественная метафора не теряла своей силы не только в сознании Галины Штанге, но и в сознании миллионов других советских и германских граждан, идентифицировавших себя с новыми реалиями и питавшихся ими.

* * *

В обеих диктатурах сохранялись большие надежды на то, что культурные революции, влившиеся в политику социалистического и националистического реализма, приведут к изменениям во взаимоотношениях между искусством и народом и между политикой и искусством. Максим Горький, сыгравший центральную роль в повороте Сталина в сторону социалистического реализма, находился под сильным влиянием идей о передаче мыслей на расстояние, сформулированных русским психологом Наумом Котиком, который в 1904 году заявил о том, что открыл некие «Н-лучи», невидимые нити психики, объясняющие феномен чтения и передачи мыслей на расстоянии, способствовавших образованию толп людей и возникновению массовых движений. Эти интуитивные предположения были подхвачены после 1917 года ученым-неврологом Владимиром Бехтеревым, видевшим в большевистском движении некую форму массового гипноза; возглавляемый им Комитет по изучению мысленного внушения развивал в 1920-х годах общую теорию массовой телекоммуникации мыслей, которая, как надеялся Горький, может быть использована литературой для создания оптимистичного революционного общества.