Сталин давно поставил себя выше любых законов, поправ тем самым даже ту хрупкую, слабую демократию, которая, возникнув после Октября, оказалась в тисках сталинского бюрократизма. А почти в это же время Прокурор СССР А.Я. Вышинский уже начал «шлифовать» огромную, многочасовую обвинительную речь на готовящемся втором открытом судебном процессе по делу «троцкистских заговорщиков», которую он с пафосом произнесет 28 января 1937 года.

Миллионы советских людей, искренне гордясь продолжающимся «затяжным рывком» к экономическому и оборонному могуществу страны, желая друг другу счастья в новогоднюю ночь, не могли и предполагать, каким кровавым будет год наступающий. Кто мог подумать, что год 20-летия Великой Октябрьской социалистической революции станет эпицентром трагедии советского народа, верхом социального цинизма? Но именно этому уже были подчинены, казалось, необъяснимые замыслы «вождя», постыдная и преступная сущность единовластия «господствующей личности».

Как это ни парадоксально, но об этой трагедии советские люди узнают почти через два десятилетия. И то далеко не полностью. А пока им предстоит вместе со всеми возмущаться, негодовать и проклинать «фашистских выродков», «шпионов» и «террористов». Даже такие люди, как А. Фадеев, А. Толстой, П. Павленко, Н. Тихонов, Б. Ясенский, Л. Никулин, в статье «Шпионы и убийцы» предадут анафеме тех, кто поневоле стал действующими лицами в постыдном и преступном спектакле. А главный Режиссер этого «действа» в очередной раз обратит внимание народа: еще в январе 1933 года он говорил, что при определенных условиях «могут ожить и зашевелиться разбитые группы старых контрреволюционных партий эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов центра и окраин, могут ожить и зашевелиться осколки контрреволюционных элементов из троцкистов и правых уклонистов». И вот, «зашевелились»!

На фоне успехов отдельные аварии, пожары, катастрофы – а они были конечно же – выглядели как «вредительство». Разве он, Сталин, не говорил, что притаившиеся бывшие оппозиционеры, выходцы из других партий только и ждут своего часа?! Чем больше наши успехи, тем сильнее их противодействие… Вот она – жестокая классовая борьба, натягивающая тетиву противоборства до предела!

К XVII съезду партии была выпущена книга под названием «Канал имени Сталина». Тридцать шесть советских писателей под руководством М. Горького, Л. Авербаха и С. Фирина написали панегирик первому в истории опыту перевоспитания «врагов народа в его друзей». Это, писали они, «отлично удавшийся опыт массового превращения бывших врагов пролетариата… советской общественности в квалифицированных представителей рабочего класса и даже в энтузиастов государственно-необходимого труда». Вот еще один пассаж: «…человеческое сырье обрабатывается неизмеримо труднее, чем дерево, камень, металл». «Герои» книги – «бывшие вредители» – инженеры, профессора, учителя, тысячи других интеллектуалов (а не только кулаков, воров и рецидивистов), превращенные в «соратников пролетариата». Преступление многих состояло лишь в том, что они думали иначе, чем Сталин, которому, как пишут авторы, присущи «отлично организованная воля, проницательный ум великого теоретика, смелость талантливого хозяина, интуиция подлинного революционера, который тонко разбирается в сложности качеств людей и, воспитывая лучшие из этих качеств, беспощадно борется против тех, которые мешают первым развиться до предельной высоты…». А мешали Сталину не только какие-то «качества». Мешали люди. Много людей. Страшно много.

Все эти «недобитки» мешали ему (потенциально) окончательно утвердиться в роли единственного, безраздельного и всеми, именно всеми, любимого вождя. Разве забыл он, что Бухарин, Пятаков, Радек, Преображенский, многие другие были его товарищами по партии, по борьбе? Нет, конечно, не забыл. Но плохо то, что и они не забыли. Они знают, каким он был. Впрочем, во имя «высоких целей» это теперь не имеет никакого значения. Где-то он читал, кажется это фраза Медичи из анналов инквизиции: «Есть заповедь – прощать врагам нашим. Но нет заповеди, чтобы прощать нашим бывшим друзьям». Сталин мог усмехнуться наивности сентенции: он не прощал ни тех, ни других.

«Враги народа»