Было больно. Была кровь. Он думал, кровотечение остановилось. Ошибался. Некоторых новичков потом клали в лазарет. Ему лазарет не понадобился. Мершист и его приятели знали, что делают. Что ж, и на том спасибо. Но еще неделю при каждом посещении уборной приходилось кусать губы, чтобы не закричать от боли.

Потом над ним потешались. Шепотом пересказывали, как и что, во всех подробностях. Ничего особенного, такое случалось в Академии нередко, так что все уже привыкли. Однако в рассказах о Рингиле к обычным деталям добавлялись вымышленные, сплетни разрастались, складывались в своего рода набор мифов. Вы бы видели, шептались курсанты, когда он брел неуклюже через двор, как в него кончали. Фонтан, да и только! И ему это нравилось. Он даже не кричал. Даже не пискнул ни разу.

Это, по крайней мере, соответствовало действительности. Он не издал ни звука.

Они брали его по очереди, один за другим, разрывая плоть. Внутри все горело, и боль нарастала с каждым тычком, и так продолжалось долго-долго… а потом боль как-то затихла, и пришло бесчувствие. Их пальцы рвали его длинные спутанные волосы, ногти впивались в спину, они пыхтели, сопели, охали, бились в экстазе и сплевывали ему в уши пенившуюся на губах дрянь, но он молчал, скрежетал зубами, кусал язык и упирался взглядом в одеяло, которое сунули ему под лицо. А еще он вспоминал Джелима.

— Я пришел помочь, — повторил Гинг.

Голос звучал глухо, словно на последнем выдохе. Рингил молча посмотрел на брата.

— Не надо недооценивать Каада, — прогремел Гингрен. — Это будет большой ошибкой с твоей стороны. Он, может, и выглядит напыщенным щеголем, но в прошлом году на состязаниях в Тервинале взял второе место. А там участвуют помимо прочих императорские телохранители. Так что второе место — это не шуточки.

— Понял.

Короткая пауза. Отец и старший сын снова переглянулись.

— И как тебя понимать? — спросил Гингрен. — Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что рисковать завтра не буду, попробую убить его при первой же возможности. Довольны?

— Ты действительно думаешь, что я соглашусь быть секундантом? — поинтересовался Гинг.

— Нет.

Короткий, односложный ответ повис в воздухе и надолго заставил их обоих, отца и старшего брата, замолчать. Они просто стояли, ожидая чего-то, может быть, продолжения или объяснения.

Да пошли они…

Порой казалось, что вся его жизнь была таким вот молчаливым ожиданием, когда этот или тот, а то и вообще все только таращились на него чужими, холодными глазами, требуя объяснений.

Пожалуй, только чешуйчатые ничего от него не ждали.

Конец молчаливой сцене положил звук шагов. В комнату боязливо заглянул слуга.

— Господин Рингил?

Он с облегчением выдохнул.

— Да?

— К вам посыльный. Из резиденции Милакара.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В Ихелтет вернулись, когда по всему городу уже зажигали лампы. Уставшая от долгого сидения в седле и безуспешного поиска ответов на вопросы, от которых пухла голова, Аркет с радостью отправилась бы домой и завалилась в постель. Но состоящий на императорской службе таких поблажек позволить себе не может. Пришлось пойти на компромисс. Отправив Шанту с остальными во дворец, она отвезла Элит домой, где и передала на попечение управляющего, распорядившись устроить женщину в комнате для гостей.

— Госпожа, там уже… — запротестовал было управляющий, но Аркет отмахнулась от него.

— Потом, Кефанин, все потом. Его императорское величество ждет меня во дворце, так что я тороплюсь. Сам понимаешь.

Снова вскочив в седло, она развернула коня, выехала со двора и свернула на главную улицу. На западе, вырезая четкие, темнеющие силуэты башенок и куполов, догорал пыльный закат. Народу было много, после трудового дня люди торопились по домам. Аркет могла только позавидовать этим счастливчикам. Скорее всего, прежде чем принять, Джирал еще продержит ее в приемной пару часов — просто так, чтобы лишний раз показать, кто здесь главный. Но даже и не беря во внимание эту вполне ожидаемую мелочность, его императорское величество редко поднимался до полудня, но зато частенько задерживал приближенных и советников до рассвета, после чего они с красными от бессонницы глазами отправлялись исполнять дневные обязанности, тогда как сам Джирал укладывался спать. Потребует подробнейшего отчета, думала Аркет, заставит повторять одно и то же, будет подходить к каждой мелочи с разных сторон и отпустит только под утро.

Она прикрыла ладонью рот, подавляя очередной зевок. Потом порылась в сумке, выудила катышек кринзанза, положила в рот и принялась жевать, пока подушечка не превратилась в сдобренную слюной мульчу. Скривилась от горького вкуса, проглотила. Не снимая кожаной перчатки, втерла оставшееся в десны. Подождала. Мало-помалу уныние рассеялось, вечерняя хмарь поредела, усталость отступила — зелье вдохнуло жажду жизни. Пусть даже и поддельную.