Читаем Сталь остается полностью

Голос отца остановил братьев на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Глядя в искаженное яростью лицо, Рингил поймал себя на том, что его собственное никаких таких чувств не выражает, а может, не выражает вообще ничего.

— Ну так что? — негромко спросил он.

Гинг отвел глаза.

— Она ко мне не обращалась.

— Интересно почему.

— Да пошел ты! — Гинг сжал кулаки, повторяя жест отца, которому, вспомнил Рингил, брат, сам того не сознавая, подражал еще в юности. — А сюда я просто зашел узнать, могу ли чем-то помочь.

— Помочь ты мне не можешь, Гинг. Никогда не мог. Ты ведь всегда был такой послушный.

Длинный коридор…

Длинный коридор в спальном крыле Академии. Холодный осенний свет из боковых окон. В забитый кровью нос просачивался тяжелый запах натертого воском пола, к которому его прижали. Мерцающие на полированном дереве отражения окон растянулись маленькими озерцами по всей длине коридора, до такой далекой двери в самом его конце. Он лежал лицом вниз, придавленный старшекурсниками. Их слишком много, сопротивляться бессмысленно; они притащили его от двери, к которой он было метнулся, сюда, в сумрак спальни. Он навсегда запомнил холод на бедрах и ягодицах, когда стащили штаны.

Запомнил и то, как замер в другом конце коридора вошедший в спальню брат. Как он стоял и смотрел. Только смотрел.

Запомнил выражение на лице Гинга, скривившегося так, словно он съел что-то несвежее и его вот-вот вырвет. Глядя в это слабое, кислое лицо, Рингил понял — помощи не будет.

Старшекурсники тоже это знали.

— Чего заявился? Тебе какого тут надо? — Сидевший у Рингила на шее Мершист, вожак всей этой компании и наставник молодых, тяжело отдуваясь, встал и шагнул навстречу Гингрену. — Тебя это не касается. Выметайся и вали, если не хочешь, чтобы я рапорт подал.

Гингрен не ответил, но и с места не сдвинулся. Оружия у него не было — носить его за пределами учебных площадок не разрешалось, однако он провел в Академии три года и завоевал репутацию умного и осторожного драчуна. К тому же Гингрен пошел в отца крепостью сложения и физической силой, которыми природа обделила младшего брата.

Мгновение нерешительности повисло, как повисает, перед тем как опуститься, на бьющихся крыльях ворона. Даже Рингил замер и перестал брыкаться, устремив взгляд на старшего брата. Надежда затеплилась новым слабым огоньком.

А потом еще один старшекурсник встал плечом к плечу с Мершистом, и ситуация как-то почти незаметно изменилась. Рингил ощутил это уже потому, что лицо его как будто сильнее вдавилось в пол. С одним Мершистом Гингрен, может, еще и схватился бы. Против двоих шансов не было. Чаша качнулась, соскользнула и упала. Мершист краем глаза взглянул на своего товарища, потом снова посмотрел на Гингрена и усмехнулся.

— Послушай, приятель. — Тон его изменился с враждебного на спокойный, увещевательный. — Малыш Гил проходит посвящение. И нам плевать, хочет он этого или нет. Ты же не думал, что мы выдадим ему свободный пропуск? Такого здесь не бывает. Сам знаешь, какие тут порядки.

Гингрен шевельнул губами. Попытался заговорить.

— Это не…

— Я делаю ему одолжение, Гинг. — Мершист добавил угрожающих ноток. — Малыш Гил так и не успел обзавестись дружками, хотя времени после зачисления прошло немало. Парни из Долмена горят желанием разобраться с ним по-своему. И, откровенно говоря, у них есть на то причины. Сам знаешь, твой братишка выбил глаз Керрилу. Глаз!

Гинг сглотнул. В горле у него как будто что-то щелкнуло.

— Керрил сам…

— Керрил делал все так, как ему положено, — раздраженно оборвал его Мершист. Увещевания и вразумления закончились. Время игр истекло. Он ткнул пальцем в распростертого на полу Рингила. — Твой братишка вбил себе в голову, что он какой-то особенный. А он не особенный. Мы все проходим через это и становимся только сильнее. Сам знаешь. Это нас сплачивает. Делает такими, какие мы есть. Клянусь яйцами Хойрана, разве старик Решин не засадил тебе в задницу три года назад? Как и всем нам.

Что-то переменилось в лице брата, и последний огонек надежды мигнул и погас. На мгновение глаза их встретились, но взгляд Гингрена тут же ушел в сторону. Стыд опалил его щеки. Когда он снова заговорил, в голосе остались только просительные нотки.

— Он ведь всего лишь…

Мершист не дослушал.

— Он пидор, вот он кто, Гинг. Ты это знаешь, и я это знаю. И, может быть, получит сейчас то, чего всегда втайне хотел. Ты нас не остановишь. Или оставайся и увидишь сам, или уматывай на занятия.

И Гингрен ушел.

Уже поворачиваясь, он обернулся и еще раз посмотрел на Рингила, и Рингил подумал — тогда или позже, он уже не помнил, — что они как будто переглянулись через тюремную решетку. Губы у Гингрена снова шевельнулись, не более того.

Рингил смотрел ему в спину. Молча.

Гингрен уходил по сумрачному коридору, медленно, как раненый, и предзакатное солнце бросало на него холодный свет из каждого окошка, мимо которого он проходил.

Рингил закрыл глаза.

Его потащили дальше.

Глядя теперь на старшего брата из клубка перепутавшихся воспоминаний, он понял, что и брат лежал на том же самом полу.

Воспоминания.