Читаем Stabat Mater полностью

– Нет-нет!..

– …Хосписы, примкнувшие к «протесту отчаяния», третьи сутки находятся в блокаде, к ним стянуты подразделения силовиков. Связаться с участниками протеста извне невозможно – власти локально блокировали все каналы связи, включая мобильные сети и интернет, отключили электроснабжение. Но, как нам стало известно, в мятежных хосписах продолжают работать врачи, и дети не остаются без медицинской помощи. В понедельник независимые СМИ распространили репортаж с пресс-конференции у хосписа номер восемьдесят четыре, где выступила вице-премьер правительства России Мария Казанцева, чей восьмилетний сын также болен СГД. С тех пор никаких сведений о местонахождении Казанцевой не поступало. Вчера на фасаде хосписа номер восемьдесят четыре появился вывешенный из окон плакат: «Мы не уйдем»…

Узкая дорожка между гаражами и ангарами. Водитель высадил меня там, где она начинается. А ведет дорожка к Еловому холму – к его тыльной стороне.

Половина седьмого. В такую рань здесь – ни души. Иду и прислушиваюсь – нет ли кого-нибудь впереди? А вдруг менты оцепили весь Еловый холм?.. Хотя, конечно, вряд ли. Могли оцепить сам черный замок. Вот ближе к нему, конечно, надо быть осторожнее.

Ноги сами несут меня к хоспису. Что там? Как там? В груди теснятся тревога и страх. Как колотится сердце! Только бы все было хорошо! Только бы смогли как-то справиться без меня! Только бы дождались!.. Ускоряю шаг, насколько могу. Проклятые носки превратились в кандалы – мокрые, холодные, с налипшей грязью. Ноги в них жутко озябли, даже пальцы сводит судорогой… Ну ничего, уже недолго, уже совсем близко до дома… Господи, как легко я называю это место домом – место, где я столько всего натерпелась, место, которое я должна ненавидеть… Вот иду и удивляюсь сама себе – откуда силы взялись? Вполне понимаю изумление Сергея Сергеевича – как быстро я смогла очухаться!.. Ну а что? На то ведь я и крутая Ника! Крутая и уже целый час как свободная! Свободная!.. Господи, даже странно – как это я раньше жила на свободе, и столько размышляла о ней, и считала, что ничего нет на свете важнее свободы, но по-настоящему не чувствовала ее – вот так, всем существом, по-звериному!.. И вот сама, по доброй воле пробираюсь в осажденный хоспис – опять в несвободу. Глупость, если разобраться. Ведь скоро могу снова оказаться в тюрьме, когда хоспис захватят и нас, зачинщиков, привлекут по всей строгости беззакония… Но и тогда я буду свободной. Потому что это – мой выбор. Мой, а не их – не тех, кто хочет иметь меня в своем распоряжении!..

Гаражи расступаются, дорожка выводит меня к подножию холма.

Пару недель назад мы гуляли вокруг хосписа с Ваней и забрели сюда, и поэтичный Ваня назвал этот северный, всегда темный и мрачный склон холма dark side of the boon[27]…

Теперь – нырнуть в еловую чащу…

– Кххе!.. – это сзади и слева.

Оборачиваюсь. У гаражной стены шевелится груда тряпья, и оттуда опять:

– Кхе! Кххе!..

Бомж. Летом их здесь собирается целая колония. Но еще середина апреля, и этот – какой-то уж очень ранний. Притащил сюда старую тахту и угнездился…

– Сестра!..

Это он мне? Откуда он знает, что я – сестра?.. Ах да, забыла, я ведь сегодня и впрямь «сестра».

Он садится на тахте, рассыпая тряпки вокруг себя.

– Сестра…

Некогда мне с ним!..

– Простите, денег нет ни копейки.

– Да я не денег… Я только…

– Что?

– Просто скажи мне «доброе утро»!.. Такая у меня… примета…

Невольно улыбаюсь.

– Доброе утро… – Как его назвать-то? – Доброе утро… брат. И хорошего дня тебе…

Он благодарно кивает:

– И тебе, сестричка! И тебе тоже…

Соединяет руки в замок и трясет ими над головой – довольный, даже счастливый:

– Вот и хорошо… Вот и благодать… Вот и слава Богу!..

Поворачиваю к ельнику, делаю шаг, второй… И вдруг понимаю, что горячий булыжник тревоги, давивший и припекавший мое бедное нутро последние три дня, исчез, испарился и легкий пар от него поднялся к сердцу и окутал его спокойствием и уверенностью, что все хорошо, все хорошо! Как будто включили канал связи и передали по нему добрую весть: все хорошо!.. Я даже останавливаюсь в изумлении – как это получилось? Оглядываюсь на бомжа. Он смотрит на меня и радостно кивает, словно понимает, что я почувствовала:

– Вот и хорошо… Вот и слава Богу, сестричка!..

С виду здесь – вход в заброшенный погреб, а может – в бомбоубежище. Ржавая неприметная дверь. Снаружи ни за что не догадаешься, что сделана она из железа дюймовой толщины – не возьмешь и автогеном! А ключ – вот он, там, куда я его положила, – в щели под дверью, где могут пролезть только мои тонкие пальцы. Сую руку и сразу чувствую знакомый подвальный сквознячок. Так, теперь тихонько вставить ключ в скважину, повернуть и открыть дверь без скрипа – сама когда-то вылила в эти петли и в этот замок флакон вазелинового масла! Теперь закрыть изнутри… Как там было написано в моей тюрьме? «Закрывай на два оборота». И ключ – на место…

Ух, ну и темнотища! Всегда ходила здесь с телефонным фонариком. А без фонарика – пялься в темноту хоть полчаса, глаза все равно не привыкнут. Но ничего, я здесь и так все знаю…