Читаем Stabat Mater полностью

– Если я закрою окно и вернусь на этот диван, то могут умереть хорошие люди… И зря вы так уставились, я не сумасшедшая. Просто называю первое и последнее звено в длинной цепочке событий…

Наверное, я говорю более агрессивно, чем следует. Но меня, кажется, окончательно достал этот балаган, в котором появляются всё новые идиотские персонажи.

– Я не знаю, кто вы и что с вами случилось, – говорит седовласый. – Не знаю, чем вы больны, пока не увижу результаты анализов. Но судя по вашему состоянию, больны вы серьезно. Поэтому, пожалуйста…

Ага, значит, доктор. Наверное, из тех, кто хлопочет вокруг их больного Владыки… Борюсь с искушением сказать «да пошли вы все!» и сигануть в окно… Бред, конечно, – они сразу поднимут тревогу… Ох, да я, наверно, и десяти шагов не пробегу в таком состоянии, а ползущую меня быстро сцапают… Ладно. Слезаю и прикрываю окно. Но на диван не возвращаюсь, стою, держась руками за подоконник, смотрю на доктора, пытаюсь понять – что он за человек, чего от него ждать. Выглядит солидно, лицо интеллигентное, говорит с достоинством, скорее всего, профессор, а то и академик – а кому ж еще лечить их Владыку! Внешне спокоен, но взгляд через очки напряженный… А если он все-таки нажмет сейчас какую-нибудь тревожную кнопку или начнет орать: «Скорей сюда, она хочет сбежать!»

– Вы сняли капельницу… – говорит он.

Стараюсь отвечать спокойно:

– Да, сняла… Не волнуйтесь, я аккуратно, я – медсестра. В хосписе по двадцать капельниц за смену ставлю…

Его лицо меняется, на нем мелькает сочувствие.

– Вы работаете в хосписе?

– Ну да, в хосписе… Получается, вам не сказали, кто я, откуда и зачем здесь?

– Нет, не сказали, – говорит он. – Владыка Артемий сообщил только, что вы… что вы попали в беду и что вас вызволили из тюрьмы. А какое отношение вы имеете к владыке Артемию и зачем вас привезли – я не посчитал нужным расспрашивать.

– Вызволили… – усмехаюсь я. – А что, Артемий тоже владыка? И сколько же тут владык?..

– Это просто обращение, – терпеливо говорит он. – Так называют епископов, митрополитов и самого Святейшего…

Молчу, смотрю на него – что еще скажет?

– Меня зовут Сергей Сергеевич.

Пытаюсь дружелюбно улыбнуться в ответ… Интересно, можно ли сейчас вообще прочесть какие-нибудь эмоции на моей синей физиономии?.. Вдруг включается воспоминание: когда-то в Венеции Дэвид придумал странную игру – носить тамошние карнавальные маски, не снимая их друг перед другом ни на секунду. Мы не выдержали и пары часов – жутко разругались. Смешно – вот я опять в «маске», только в совсем-совсем другой жизни. Как будто там, в Венеции, была не я, а моя сестра-близняшка…

– Вероника, пожалуйста, вернитесь на диван. Хотя бы присядьте. Мне нужно осмотреть вас.

Ладно, сажусь.

Сергей Сергеевич подходит, присаживается рядом, прикладывает ладонь к моему лбу, говорит:

– Уже лучше…

Потом хочет посчитать пульс, но натыкается на наручники. Сочувственно вздохнув, берет другую руку, долго-долго слушает пульс на запястье, задумчиво говорит «так-так-так»… В конце концов я тихо, вежливо снимаю его руку со своего запястья.

– Сергей Сергеевич, спасибо вам… Но у меня совсем нет времени. Два дня назад меня выманили из хосписа и арестовали. А там, в хосписе, остались люди, которых я могла спасти… Могу спасти… Мне нужно вернуться к ним как можно скорее, любой ценой…

Он сидит, слушает, не перебивает.

– Наверно, вы можете подумать, – продолжаю я, – вот, простая медсестра, какая в ней такая уж необходимость!.. Это сложно объяснить, да и времени нет. Скажу только, что Артемий… владыка Артемий вытащил… гм… вызволил меня из тюрьмы, чтобы я облегчила боль Владыки… в смысле… того, главного Владыки. Артемий не успел объяснить – что с ним и от чего он страдает. А я честно сказала, что в любом случае помочь не смогу. И вот, получается, я не нужна и меня отправят обратно в тюрьму. А это ни в коем случае нельзя. И дело даже не во мне, хотя, конечно, мне туда совсем не хочется. Дело, как я уже сказала, в тех людях, которые остались без моей помощи в смертельной опасности…

Говорю и ни на миг не отвожу взгляд от его глаз. Знаю: чуть забегаешь глазами – все пропало… Хотя, наверно, по-любому все пропало. Станет мне помогать личный врач главного Владыки – еще чего!.. Он смотрит на ангела времени в книжном шкафу. И я тоже смотрю. Без пяти пять.

– Я слышал о том, что происходит сейчас в хосписах, Вероника, – он начинает говорить торопливо, и я не понимаю – добрый это знак или плохой. – Скажите, а ваш хоспис тоже среди протестующих?

– Да, – говорю я. – Больше того, с нас все и началось… А потом нас окружили… Столько полицейских да еще спецназ, как будто мы… А вы бы видели – какими нас выставляют в новостях… Но это все неправда, грязная ложь… Эти родители… Только отчаяние толкнуло их… И всех нас… А наш священник, отец Глеб… А я… А я…

Эй, Ника, ты чего? Ты сейчас разревешься, что ли?! А ну, не смей!

Чувствую, он опять берет мою руку, поднимаю на него глаза.

– Вам нужна одежда, – вдруг говорит он.

Сижу и смотрю на него и молча киваю, а слезы катятся из глаз…