Кампания 1953 г. против ротозейства оказалась недолгой; она закончилась всего через несколько месяцев, когда власти отказались продолжать «дело врачей» и, таким образом, прекратилось официальное поощрение антисемитизма[280]. Но кое-какие следы она оставила, что, в частности, проявилось в пресловутой кампании по борьбе с экономическими преступлениями конца 1950-х — начала 1960-х гг. Данная кампания в первую очередь была направлена против спекулянтов валютой, а шире — против неформальной «второй экономики» вообще, и евреи столь часто попадали под удар, что это вызвало международные протесты и тревогу по поводу возрождения антисемитизма. Аркадий Ваксберг соглашается, что евреев сделали козлами отпущения, однако, отмечает он, «большинство “левых” дельцов» действительно составляли евреи, отчасти вследствие ограничения легитимных карьерных возможностей для представителей этой национальности в послевоенный период^{706}.[281] С 1961 г. ввели смертную казнь за изготовление фальшивых денег, спекуляцию валютой и хищения^{707}; в 1961-1962 гг. прошел ряд громких процессов над валютными спекулянтами, где среди обвиняемых на первом месте фигурировали евреи. По данным Е. Эвельсон, за 1961-1967 гг. 1 676 евреев были привлечены к суду по экономическим делам, 163 из них получили смертный приговор^{708}.[282] В ходе кампании внимание больше, чем в 1953 г., акцентировалось на алчности обвиняемых, их тяге к иностранному образу жизни и в меньшей степени — на их коварстве и склонности к самозванству. В остальном риторика весьма схожа. Еврейские фамилии и отчества многозначительно подчеркивались, в газетных репортажах о судебных делах появлялись неуместные замечания о том, что обвиняемые с еврейскими фамилиями «путешествовали из города в город, давая взятки братьям по духу», или о том, что вильнюсская сеть валютных спекулянтов решала свои внутренние споры, обращаясь не в советский суд, а «к местному раввину»^{709}.

Что же касается Остапа Бендера, то, несмотря на официальное осуждение в 1948 г. и развенчание этого образа в ходе кампании против ротозейства, его по-прежнему любили читатели, и после смерти Сталина понадобилось совсем немного времени, чтобы звезда «великого комбинатора» засияла вновь. А. Д. Синявский рассказывает, что уже во время «оттепели» 1953-1954 гг. студенты-юристы Московского университета инсценировали «суд» над Бендером, и студент, игравший роль защитника, вызвал скандал импульсивным восклицанием: «Остап Бендер — любимый герой советской молодежи!»^{710},[283] Запрет на публикацию романов о Бендере в хрущевскую эпоху сняли, и в 1960-е, 1970-е, 1980-е гг. их тиражи достигли феноменальных размеров: в 1956-1965 гг. в СССР было напечатано свыше 2 миллионов экземпляров, в 1966-1979 гг. — почти 3 миллиона, в 1980-х гг. — свыше 9 миллионов^{711}. Романы пользовались таким спросом, что каждое новое издание «расходилось мгновенно»^{712}. Правда, определенное меньшинство в литературном мире даже в 1960-е и 1970-е гг. не жаловало Ильфа и Петрова, равно как и других писателей «одесской школы»^{713}.[284] С переходом к рыночной системе после 1991 г. огромная популярность романов Ильфа и Петрова у российской читательской аудитории побуждала множество издателей от Карелии до Владивостока переиздавать их снова и снова, пусть и меньшими тиражами, чем в советское время. Только в 1994-1995 гг. в России вышло по меньшей мере 21 издание того или другого романа об Остапе Бендере[285] — хотя, как сказал юморист Михаил Жванецкий в 1997 г., в столетнюю годовщину И. А. Ильфа, на самом-то деле не было нужды переиздавать и даже перечитывать эти произведения: «мы… знали [их] наизусть»^{714}.

Возможно, русские продолжали видеть в Бендере еврея, но это явно не мешало его необычайной популярности у советских читателей. По словам Синявского, Бендер — «пройдоха», обладающий опытом выживания «советского гражданина, который впитал эту систему телом и душой»^{715}. Короче говоря, плут-еврей стал олицетворением реального Советского Человека.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ГЛАВА 15.

КАК СТАТЬ ПОСТСОВЕТСКИМ ЧЕЛОВЕКОМ[286]

Если в революционную эпоху нужно было учиться большевистскому языку, то после 1991 г. пришлось быстро от него отучаться. Советская идентичность отбрасывалась, изобреталась новая, постсоветская. Начался процесс, противоположный усвоению большевистского языка в 1920-1930-е гг., — люди нарочито старались очистить свое сознание от советской морали, а речь от советизмов и таким образом приноровиться к роли граждан нового постсоветского мира. Как и раньше, в первые годы советской власти, переделка себя воспринималась как освобождение, но давалась нелегко, порой мучительно. Она могла потребовать отречься от памяти о собственной былой идентичности лояльного (более или менее) советского гражданина, а то и отправить в черную дыру забвения все семьдесят четыре года советской власти.