Когда речь идет о советских мошенниках, самым примечательным, помимо их проницательности в качестве наблюдателей социальных практик и ловкости в манипулировании этими практиками, мне кажется то, как на них реагировали остальные люди. В 1920-1930-е гг. фигура афериста, судя по всему, необычайно занимала воображение населения СССР. Мало того, что из всех советских литературных героев Остап Бендер пользовался у читателей самой большой популярностью (хотя значение этого факта тоже не стоит недооценивать), — но и похождения реальных мошенников привлекали большое внимание, часто с оттенком восхищения, со стороны журналистов и даже официальных лиц[250]. Граница, которая, по идее, должна четко отделять мошенников от писателей, журналистов и других предположительно законопослушных граждан, стала странно расплывчатой. Журналист Гарри прикидывался жуликом; писатель Паустовский вел себя как аферист. С другой стороны, Ильф и Петров не только заставили своего Бендера в «Золотом теленке» изображать писателя, но и всячески постарались показать, что он владел советскими газетными штампами лучше профессионалов[251], а реальный мошенник Громов в завершение своей карьеры притворился (или действительно стал?) писателем и на этом основании просил о смягчении наказания[252]. Как будто в сознании и писателей, и мошенников манипулятор человеческими душами (специальность мошенника) оказался неотличим от «инженера человеческих душ» (задача советского писателя)[253].

Такое слияние ясно показывает, что советская литература о плутах тоже имела подрывной аспект, тенденцию переворачивать с ног на голову общепризнанные иерархии и ценности и высмеивать официальные дискурсы, характерную для данного жанра. Но это еще не все: советские мошенники, виртуозы самосотворения, занимали свое место в великом революционном и сталинском проекте перековки человека и общества. Конечно, в строгом смысле слова Бендера вряд ли можно назвать Новым Советским Человеком — но кто был таковым в обществе Старых Досоветских Людей, старавшихся пересотворить себя? Находя скучным строить социализм^{650}, Бендер и его собратья-мошенники демонстрировали примеры строительства своего «Я». И это заставляет нас внимательнее присмотреться к самой метафоре строительства, ключевой для довоенного сталинизма. Не являлось ли притворство, специальность мошенников, ее оборотной стороной?

ГЛАВА 14.

ЖУЛИК-ЕВРЕЙ[254]

В очерках о мошенниках, которыми изобиловали советские газеты 1930-х гг., вопрос об их национальной принадлежности не поднимался. Иногда тот или иной мошенник носил русскую или украинскую фамилию, иногда — еврейскую или грузинскую, но репортеры редко заостряли внимание на их национальности и никогда (во всяком случае в статьях, которые я читала) — если речь шла о еврее (или о ком-то похожем на еврея)[255]. Однако мы не можем на этом основании предположить, что русские читатели не усматривали никакой связи между «жуликоватостью» и еврейством. Литературная традиция изображения евреев-мошенников (главным образом еврейскими писателями) существовала с 1920-х гг. Например, Каверин прямо называет своего вымышленного героя-налетчика Барабана евреем^{651}. В реальной жизни также попадались известные мошенники еврейской национальности, стоит вспомнить историю Громова, урожденного Гриншпана (не освещавшуюся в прессе тех лет). И прежде всего был Остап Бендер, герой двух самых популярных литературных произведений довоенной советской эпохи. У Ильфа и Петрова о нем говорится только, что он «сын турецко-подданного», но читатели, как правило, считали его одесским евреем; вероятно, таковым он представлялся и самим авторам[256].

Исследование вопроса о национальности Остапа Бендера могло бы остаться не более чем интересным примечанием к рассказу о мошенниках в сталинскую эпоху, если бы не тот факт, что после войны, в обстановке роста официального и народного антисемитизма, вылившегося в «дело врачей», тема еврейства не зазвучала под сурдинку в официальных сообщениях о мошенниках, в частности во время кампании против «ротозеев» в советском аппарате, которая была развернута одновременно с «делом врачей» в начале 1953 г. Притворство — основной прием мошенников, подразумевал новый дискурс, характерно и для евреев; евреи умнее русских, и именно русские обычно становятся жертвами двуличности мошенника/еврея. В этой главе я постараюсь нащупать точку соприкосновения сюжета о советском мошеннике с антисемитизмом в послевоенные годы.

Самозванство и мошенничество в послевоенный период