В Одессе жил один из самых любимых моих художников — Юрий Егоров. Не знаю, насколько широко он известен, но работы его стоят недешево. У его картин удивительное свойство выворачивать восприятие за горизонт, раскатывать сферу зрения на всю катушку, занимать светом всю, абсолютно всю, без остатка, сетчатку. Я догадываюсь, что делает он это за счет обратной перспективы, когда окоем целиком, вместе со всей стратосферой, проецируется в самую сердцевину зрителя. Впрочем, это не так уж важно, «рыбий глаз» существует давно, но с его помощью этот «эффект Егорова» недостижим. Егоров рисовал не только море, Ланжерон[2] и паруса. И не только Егоров рисовал всё это. Но он единственный, кто способен был предъявить суть морского желания — бесконечность.

На счастье

(про главное)

[Илине Григорьевой]

Давно не держал в руках коробок спичек; зажег одну, медленно ведя по взлетной полоске, и вспомнил: лет пятнадцать назад в Крыму в августе, когда сыпались Персеиды, лежал ночью, смотрел, как ползут в бездне созвездия, и тут метеорит — словно спичка, с тем же звуком не мгновенно сгорающего от трения заряда, зеленой черточкой скворчащей чиркнул в глубоком синем бархате и канул. Море тогда еще светилось в камнях кружевом шелестящих волн.

Луна

(про время)

Задним числом много чего пророческого вспоминается. И азербайджанец, тоскующий по СССР, поднимающий руки со словами: «Если Россия на Баку войной пойдет, никто воевать не будет, все сдаваться побегут, я первый».

И вот это, зловещее. В Одессу я приехал впервые в 2004 году с представлениями об этом городе, созданными Олешей, Бабелем, Жаботинским, — но ничего почти из своего воображения в реальности не обнаружил. А обнаружил дачный кооператив на 16-й станции Большого Фонтана и в начале аллейки с мальвами табличку: «В конце этого проулка стоял дом, где родилась Анна Ахматова». На дачах этих переночевать не удалось, и мы рванули на Затоку, где поселились в симпатичном частном пансионе. Через пару дней в полнолуние мы вытащили из багажника привезенный телескоп, наладили треногу и стали рассматривать небо. Скоро к нам подошла женщина, которая была тут и сестрой-хозяйкой, и горничной, и портье. Лет пятидесяти, приятная; очевидно было, что ее основная профессия — совсем не из сферы обслуживания, а вероятно, что и учительница. Она попросила разрешения взглянуть на луну — и ахнула, нагнувшись к видоискателю и увидав яркую, в оспинах кратеров поверхность, по которой ступала нога Армстронга. Наконец она выпрямилась и вздохнула: «А ведь правда брат брата на вилах держит». Я не понял, переспросил. «Мне так бабушка в детстве говорила: расти, дочка, пока мирно живем. А то завсегда, чуть что, брат брата на вилы подымет». «При чем здесь луна?» — спрашиваю. «А бабушка мне при этом на луну показывала: смотри, мол, луна всегда грозит, на ней видать, как брат брата на вилах держит». И тут я догадался именно так посмотреть на луну, и увидел. Я похолодел и выпрямился. Она что-то такое заметила в моем лице и, уже уходя, произнесла со слезами в голосе: «Зависть растопчет любовь всегда, это я сызмала поняла».

На Никитском

(про литературу)

Когда думаешь сейчас об отчизне, взгляд внутренний — тяжелый, неподъемный, будто что-то удерживает голову в тисках, не дает подняться и увидеть, что, кроме барельефа на пьедестале памятника Гоголю во дворе на Никитском, есть еще и писатель, пусть невеселый, пусть удрученный, но царящий над тем, что сейчас предстает перед глазами; ты всё силишься, но что-то пыткой не дает глянуть вверх, убедиться, что у этого морока есть создатель, и взгляд скользит круг за кругом по пьедесталу, и всё рожи и рожи, и пресмыкающиеся мешковатые фигуры и рыла ползут в неизбывной адской карусели, мучительно медленной и бесконечной.

Гоголь, бедный, где твой нос?

Метафизика против физики

(про главное)

Притягательность пейзажа, в отличие от, скажем, человеческого тела, иррациональна. И разгадка состоит в том, что ландшафт, возможно, потому притягивает взгляд, что мы созданы по образу и подобию Всевышнего, его, ландшафт, сотворившего; а Творцу и творцу свойственно иногда любоваться своим произведением.