– Джима можно отстранить прямо сейчас, причем легко. Вы с судебным исполнителем не должны сомневаться по этому поводу.

– В каком смысле?

– Ну, не знаю. Молодой помощник. Новичок. Ему что туда, что сюда – все равно. Кроме того, он, как и многие другие, делает из тебя идола. Я могу поподробнее о других, если сам не догадываешься.

– Ты намекаешь на Герреру?

– На Герреру? – Медведь удивился, но его глаза говорили обратное. Он сделал вид, что всматривается в стены пролетающих слева зданий.

Через несколько минут они притормозили у дома. Медведь не стал глушить мотор, хотя космическая дева настойчиво твердила:

– Притормозите у следующего здания.

Медведь, потупившись, смотрел на дом.

– Черт. Как я это ненавижу. Как я все это ненавижу. – Он опустил голову на баранку и несколько раз стукнул по ней лбом. – Ну что, пошли?

Исковерканный испанский Тима и Медведя только затянул трагическую развязку разговора. Женщина наконец догадалась, с чем они пришли, – после того как они три или четыре раза повторили: «Мы siento[10] Марисоль muerto». Когда она поняла значение этих слов, в ее глазах угас последний луч надежды. Она сгорбилась, пытаясь руками удержать подкашивающиеся колени; Тим подхватил ее и довел до дивана, но она не стала садиться. По краям подставки для ног, снова покрытой пластиком, все еще виднелись отпечатки их ботинок.

Тим упорно пытался разобрать поток ее слов и в итоге понял, что она задает, как они с Медведем именовали это, «риторический вопрос»: «Como pudo pasar?» – «Как это могло случиться?» Тим с трудом сдерживал нахлынувшие чувства – они накинулись на него со всех сторон, и каждое несло обрывки прошлого: грязные ботинки Медведя в ту ночь, когда он сообщил им с Дрей об убийстве Джинни; скрипящий в динамике голос диспетчера, который обрушил на него известие о тяжелом ранении Дрей. Он вдруг почувствовал страшную усталость. Стены дома словно сомкнулись вокруг него, и его поглотили сырость, приторный аромат молитвенных свечей и мучительные рыдания женщины.

Все, кого убивают, – чьи-то дочери или сыновья. Едва служитель закона признает этот простой факт – он погиб. Эта истина ослепляет, сводит людей с ума. Они стараются бороться. Одни прикладываются к бутылке. Другие пытаются отстраниться от чужого горя. Самые разумные смотрят на все со здоровым цинизмом – и выживают. А некоторые, самые стойкие, в один прекрасный день просто решают сдаться – засунуть в рот пистолет или, к примеру, врезаться на мотоцикле в кирпичную стену. Оплакивать каждый изувеченный труп, каждого новорожденного, выброшенного в мусорный бак, – значит бросать вызов своему рассудку. Но если в тебе не просыпается человек, это еще хуже – это как смерть, как отрицание всего.

Ранение Дрей вывело Тима из душевного равновесия. Для него все смешалось; все границы оказались размытыми. Теперь у него был выбор – или ничего не принимать близко к сердцу, или принимать близко к сердцу все. То есть в нем должны были ужиться страх за свою жену и боль чужих потерь.

Он слышал, как женщина повторяла:

– Она будет дома. Она снова придет ко мне.

Медведь в ответ сочувственно бормотал:

– Мне очень жаль, мадам. Нам всем очень жаль.

Когда Медведь обнимал ее, она казалась маленькой и хрупкой. Тим прочистил горло и несколько раз моргнул: в его глазах стояла пелена слез.

– Я только что постелила ей постель. Вот, она может ложиться в свою кроватку. – Женщина вцепилась в юбку; ее пальцы были узловатыми от многолетнего тяжелого труда. Она опустилась на диван и упала лицом в подушку.

Медведь пристально посмотрел на Тима.

– Ты в порядке? – спросил он больше движением губ, чем шепотом.

Тим вытер нос и кивнул.

– Почему не идешь в машину?

– Я в порядке.

– В машине будет легче.

Когда он выходил, его провожали рыдания женщины.

Медведь вернулся в машину минут через двадцать. У Тима покраснели веки и нос, но лицо было бледным. К нему начало возвращаться спокойствие – как затишье, приходящее после бури. Медведь был очень расстроен. И сутулился – наверное, испытывал чувство вины. Он хмуро смотрел вперед, опустив руки на баранку.

Они ехали на восток; горизонт окрасился в оранжевый цвет: занималась заря.

Тим хрипло сказал:

– Отвези меня к Дрей.

30

В приемной работал телевизор, висевший в углу на стене. Непрекращающийся поток информации: мелькание кадров, надпись из букв, простреленных пулями; кролик из рекламы «энерджайзера», карабкающийся вдоль экрана.