Читаем Спасти Цоя полностью

Посвящать Катковского в тонкости наших временных переходов, а тем более брать его с собой не входило в наши планы – достаточно с него и того, что мы открылись ему и рассказали, откуда взялись, впрочем, особо не вдаваясь в подробности, обмолвились только о том, что в том мире, в котором мы живем, гитлеровская Германия потерпела сокрушительное поражение, а сам Гитлер, когда советские войска стояли в полукилометре от рейхсканцелярии, покончил жизнь самоубийством – произошло это 30 апреля 1945 года. Катковский слушал нас, буквально открыв рот, похоже, что и про больную голову забыл… Мы тут же сочли необходимым серьезно предупредить его, что со временем шутки плохи, но зря переживали, не было у него желания болтаться на сквозняке между временами. Нет, на экскурсию в будущее он явно не собирался, его желания были гораздо приземленнее, все, о чем он мечтал – это изменить для себя среду обитания и оказаться в Америке. Планировал добраться автостопом до Лиссабона, наняться там палубным матросом на какое-нибудь судно и махнуть на нем через океан – таков был план Катковского по обретению личного счастья, совсем в духе его кумира Джона Кея.

Вот так и стал Катковский нашим нечаянным сообщником. Так что мы оперативно обсудили дальнейший план действий: взрываем Мумию и разбегаемся кто куда – мы с Шульцем в «Шкаф», а Катков-ский прямехонько в сторону Лиссабона, у него все нужные визы выправлены, а оттуда через Атлантику в вожделенную Америку. Мать, к слову сказать, давно уже благословила сына в путь-дорогу.

Перед тем, как отправиться в Оперу, ребята решили сыграть в бадминтон, так сказать, напоследок, раз уж запланировали, а больше возможности и не будет… Катковский сказал, что в это раннее время в Опере никого нет, кроме дежурного на служебном входе да пары уборщиц, так что можно особо не спешить. К нашему удивлению, «поболеть» за сына вышла мать Катковского, выглянувшая в окно. Она оказалась маленькой сухонькой пожилой женщиной, если не сказать, старушкой, мы ее увидели впервые за четыре дня. Вид у нее был болезненный, она все время куталась в пуховый платок, хоть утро и было теплым, и вскоре ушла в дом.

Катковский, надо заметить, крепко «надрал уши» Шульцу, разгромив его с сухим счетом – играл, как угорелый, не упустив ни одного очка. По завершении партии проигравший торжественно вручил свою ракетку сопернику – не тащить же ее обратно. Видимо, растроганный реакцией Катковского на подношение, он заодно решил осчастливить подарком и меня. Передавая мне презент, который заранее приготовил (это был манускрипт-мистификация вместе с кожаным мешком, в котором он хранился), Шульц пожелал мне удачной переэкзаменовки по латыни – он, разумеется, был в курсе моих студенческих проблем и надеялся, что его подарок станет для меня чем-то вроде талисмана. Излишне говорить, насколько я был тронут его внезапным проявлением дружбы, а то все чувак да чувак. Позднее, вспоминая этот момент, я думал, каким же он был дальновидным! Но тогда факту передачи рукописи я не придал сакрального значения, – просто было приятно внимание… Вовсе не задумался о том – а ПОЧЕМУ, собственно говоря, Шульц решил расстаться со своим детищем именно тогда, буквально накануне претворения в жизнь задуманного нами плана?

В Опере стояла сплошная тишь да гладь да божья благодать, выражаясь фигурально – оно и понятно, утром театр еще толком не «проснулся», но мы сразу нарушили безмятежное спокойствие и сонную дрему, едва миновали пост охраны, по пятам следуя за Катковским. Он нас долго водил по бесконечным коридорам, узким винтовым лестницам и театральным закоулкам, пока мы не вышли в один из карманов сцены, откуда попали и в сумрачный зрительный зал.

Пышная бронзовая люстра, висевшая под расписным потолком, была, понятное дело, погашена, лишь кое-где горели тусклые настенные плафоны, но и этого скудного освещения хватило, чтобы оценить великолепное убранство зала – он так и сиял золотой роскошью, в театральном интерьере доминировали белый цвет и позолота, можно было только представить, как сверкает золото при полном освещении.

Президентскую ложу мой глаз выхватил сразу: вдоль карниза висел нацистский флаг, остался, наверное, с предыдущего спектакля. Как ни странно, ложа находилась чуть ли не на сцене, вернее сказать, над сценой – на один ярус выше партера, с левой стороны. Я-то ожидал, что она по центру будет располагаться, как, к примеру, императорская в Александринке, а она вон где оказалась… Ложа мне показалась сравнительно небольшой, по бокам ее стояли белые колонны, щедро усыпанные позолотой до самой их середины, а с потолка ниспадали тяжелые бархатные занавеси лилового цвета. С противоположной – правой стороны – симметрично располагалась другая ложа, как сказал Катковский, правительственная, вечно пустовавшая на спектаклях, так сказать, в резерве, и там никаких флагов не было. Теперь стало понятно, куда нам двигать дальше – на этаж выше.