Читаем Спасти Цоя полностью

Шульц, не ожидавший его появления и застигнутый врасплох со своим преступным занятием, поначалу замер, а потом, мгновенно собрав все в кучу, стал впопыхах запихивать адский набор в рюкзак, с первого раза, конечно, не получилось, коробка с детонаторами выпала из рук, хорошо еще, что упала на кровать, – вот бестолочь! – а то бы рвануло, у меня даже сердце остановилось, – к счастью, обошлось, а то бы я сейчас не вел с вами разговора… И дураку было ясно, что Шульц прячет что-то запрещенное, и Катковский, само собой, сразу раскусил, что к чему – это я по его глазам понял, но вида он не подал, деликатный человек, решил, видать, что это не его ума дело.

– Перебрал я вчера с шампанским, историки, – пожаловался он, – голова трещит так, что готова расколоться пополам.

Вид у него и правда был неважнецкий: лицо серое, безжизненное, голова туго стянута вафельным полотенцем – таким вот допотопным способом он пытался бороться с головной болью.

– Тебе опохмелиться не помешало бы, чувак, – сочувственно покачал головой Шульц, завершив манипуляции с рюкзаком и аккуратно положив его к себе под ноги.

Катковский налил в кружки кофе, протянул каждому из нас:

– Пейте, пока горячий… А я… я с удовольствием опрокинул бы чекушку, да нельзя, – посетовал, он, – мне в театр скоро отправляться, у нас с этим строго, вышвырнут за двери в два счета, если что заметят… да и вечером премьера… ответственная… снова фюрер ожидается… ну, вы сами слышали, о чем вчера талдычила старуха.

– Кстати, а где фюрер сидит на спектакле? – как бы невзначай поинтересовался Шульц.

– Там, где положено по его статусу и протоколу – только в президентской ложе.

Мы с Шульцем вмиг переглянулись, не решаясь спросить о главном, и только молча поглядывали на Катковского.

– Чего уставились?.. Небось ключ от президентской ложи понадобился? – игриво спросил тот.

От вопроса в лоб мы с Шульцем просто остолбенели, на что Катковский громко и с наслаждением хохотнул, но тут же сморщившись схватился за голову от внезапно подступившего приступа боли. Справившись с ней, проговорил:

– Не тушуйтесь, историки… я все про вас знаю… ключ, кстати, который вам так позарез нужен – висит перед вашим носом, – и он ткнул пальцем на старый ржавый гвоздь, вбитый в стену справа от двери – там действительно висел ключ, самый обычный, ничем не примечательный, и не скажешь даже, что он от президентской ложи.

Тут Катковский поведал нам, что где-то с месяц назад в ложах Оперы театральное начальство задумало поменять замки и поменяло-таки, но, когда заменяли старый комплект на новый, вышла путаница и в возникшей суматохе этот неприметный ключик и попал ему случайно в руки, он не растерялся и по-быстрому снял с него слепок, потом сделал дубликат, сам не зная зачем, на всякий случай, думал, чем черт не шутит, может, пригодится когда-нибудь… Дождался, вот и сгодился для благого дела.

Потом он признался, что с нашей идентификацией вышло и того проще: в первую ночь, когда мы с Шульцем уже вырубились и дрыхли без задних ног, Катковский перетряхнул наши вещички. Я на него за это не в обиде, а как иначе? В тоталитарном государстве только так и надо поступать, чтобы ненароком впросак не попасть, надо ж было разобраться, что мы за фрукты такие, а вдруг провокаторы или шпионы?.. Сначала он в моем рюкзаке раскопал загранпаспорт, который при внимательном ознакомлении рассказал ему много интересного, можно сказать, даже чересчур много нового и интересного, от чего запросто можно было тронуться умом. Потом еще, покопавшись в моем рюкзаке, наткнулся на абсолютно неведомую для него музыку, записанную еще в моно-варианте – «сорокапятки», маленькие пластинки на сорок пять оборотов с ничего для него не говорящими названиями The Beatles и The Rolling Stones, изданные, согласно выходным данным, в Англии в шестидесятые годы – в той самой Англии, откуда, как известно, всех жителей острова во главе с королевской семьей переселили в европейскую часть России… Ну, а когда Катковский полез в рюкзак Шульца, наткнулся там на два смертоносных свертка, и, как это ни парадоксально звучит, почти на сутки раньше обладателя… Тут-то он про нас все понял правильно, что мы такие же подпольщики, как и он сам, только значительно круче, хоть и моложе; короче, зауважал нас, о чем не преминул сообщить в конце своей исповеди.

– Да не глазейте вы так на меня, историки, не робейте – в гестапо закладывать не побегу. Если б надо было – давно уже настучал… А вы что, и вправду подпольщики… подпольщики из будущего?

Мы с Шульцем одновременно судорожно сглотнули и молча кивнули головами – а что нам оставалось делать? Отпираться было глупо.

– Охренеть можно! – только и воскликнул Катковский, закатив глаза и в сердцах сорвав с головы полотенце.