Читаем Спасти Цоя полностью

Шульца мы загрузили в микроавтобус как мешок картошки, положили прямо на пол, кинув под голову рюкзак, усаживать в кресло не было смысла – он бы оттуда обязательно спикировал. Конрад, хоть и был пьяный вдрызг, соображал на редкость трезво и горько сетовал, что «ангажемент на пару с фюрером» может выйти боком ему и его группе – бабка оказала медвежью услугу. Он-то, как истый латвийский патриот, лелеял надежду о долгожданном получении национальной независимости и скором развале Третьего рейха (не век же фюреру топтать землю). Вот почему, на чем свет стоит клеймя Мумию и одновременно выезжая со двора виллы на улицу, не вписавшись в створы ворот, он умудрился прилично ободрать бок микроавтобуса.

Дорога была недолгой, но мы успели с Конрадом переброситься парой фраз – и это был не треп, а разговор по существу.

– Не могу понять, зачем ты пластинку царапал? – спросил он.

Я объяснил. Он только хмыкнул в ответ и, немного подумав, поинтересовался:

– И кто только до такого додумался?

– Известно кто – джедаи, – почему-то автоматически выпалил я; да, видимо, выпитое шампанское дало о себе знать.

– Кто?! Джедаи? – округлил глаза Конрад. – Японцы, что ли?

– То есть… тьфу-ты… что это я говорю?.. диджеи – вот кто! или другими словами говоря – диск-жокеи. Американские, само собой.

– Американские диск-жокеи, – рассеянно повторил Конрад, сворачивая на улицу Эйженияс. Судя по всему, он был зачарован открывавшимися возможностями нового звучания группы. Хоть и пьяный был, а все просек правильно, сказал, что обязательно возьмет на вооружение ранее неведомый технический прием. Ободрившись его реакцией, я посоветовал расширить состав и для более сочного звука пригласить в группу хорошего саксофониста, сказал, что небольшой джазовый привкус пойдет им только на пользу, в этом я не сомневался. Конрад меня сердечно поблагодарил и обещал подумать.

Прибыв на место, мы выгрузили Шульца из автомобиля, подхватив его с Катковским за руки и за ноги, ударив его головой об дверь довольно сильно, но он даже не проснулся. Отнесли его в сарай и бросили на кровать, точно чурку. Шульц продолжал дрыхнуть без задних ног… Катковский, широко зевая, тоже отправился почивать, он был чуть живой, не мудрено, ведь не спал уже вторые сутки. Я было тоже прикорнул, кое-как устроившись на краешке постели, но Шульц – вот скотина! – принялся вдруг ни с того ни с сего так скрежетать зубами, что у меня весь сон в момент улетучился… я его, конечно, пихал в бок, да что толку! Временами, переставая скрежетать, он принимался храпеть, – видимо, от того, что спал, собака, на спине… Поэтому, окончательно плюнув, я покинул сарай и улегся в саду прямо на деревянном столе, жестко, конечно, было, но выбирать не приходилось, кое-как спас суконный бушлат, один край которого подложил под бок, а другим прикрылся, было довольно свежо, ночи в августе здесь прохладные. Сон у меня был рваный, я часто просыпался. Черное небо начало уже светлеть, как я вдруг услышал глухие сдавленные рыдания, доносившиеся из сарая, мгновенно проснувшись без промедления, хоть у меня от неудобного лежания на столе и затекли все члены, в два прыжка оказался в сарае.

Шульц лежал на животе и, уткнувшись в подушку, надсадно рыдал.

– Что с тобой, старичок? – участливо спросил я, тронув его рукой за плечо, сотрясаемое рыданиями.

Он долго не отвечал, потом, все так же уткнувшись в подушку лицом, глухо прошелестел:

– Я убил человека.

Я опешил, поначалу подумав, что ослышался, переспросил его:

– Что ты сказал, Шульц?

– Я-У-БИЛ-ЧЕ-ЛО-ВЕ-КА, – по слогам так же глухо, уткнувшись в подушку, произнес он.

– Ты убил человека?.. какого человека?.. когда ты его убил?.. что ты несешь, Шульц?

Он оторвал от подушки мокрое и красное лицо.

– Да. Убил. И еще – поверь мне – раз двадцать бы убил этого… этого ублюдка… если б надо было, а то и все сто, – выпалил он, потом, громко всхлипнув, ошалело добавил тихим голосом, – это уже третий труп, чувак, – ТРЕТИЙ! – и вновь, сотрясаемый рыданиями, взвыл белугой.

Я пожалел, что под рукой нет воды, чтобы привести его в чувство, бежать в дом значило всех там перебудить, да и дверь еще наверняка закрыта.

– Так, Шульц, послушай меня, – как можно спокойнее сказал я, хоть и меня затрясло как в лихорадке, – рассказывай все по порядку и с самого начала.

Но Шульц никак не мог успокоиться, он отстукивал зубами барабанную дробь, с надрывом всхлипывал, судорожно дергая конечностями: то рукой, то ногой, то плечом, точно эпилептик, но, к счастью, перестал лить слезы. С грехом пополам успокоившись, начал сбивчиво рассказывать. И поведал нечто, леденящее душу, у меня до сих пор мурашки бегут по всему телу, как вспомню. Правда, начало рассказа не предвещало ничего запредельно жуткого…