Читаем Спасти Цоя полностью

После еды я ощутил смертельную усталость, на меня вдруг налетела такая сонная пелена, что едва не заснул прямо за столом. Видимо, от избытка впечатлений и переутомления, вдобавок от непривычного возлияния накануне мое настроение тогда менялось мгновенно, я не мог его контролировать, оставалось только подчиняться. Пропал и былой кураж, не могло быть речи, чтобы продолжать общение с ABBA. Исчезли и силы, и желание… Впрочем, все, что я хотел им сказать, уже было сказано, благое дело совершено, добавить более нечего, ну, а мне… мне, видать, пора сматывать удочки и поскорее укладываться на боковую. Как тут не вспомнить, что «бытие определяет сознание»? Решив пропасть с их горизонта так же, как появился – таинственно и неожиданно, я с чистой совестью исчез по-английски, не попрощавшись.

И вновь я шел по улице Йомас… На первый взгляд она не очень-то изменилась, облик вроде прежний, но в чем-то все же другой… Ага, все вывески на немецком… Да, точно, улица Йомас другая, другая… Из чужого времени, где нет места ни мне, ни Шульцу, ни моим родителям, ни тридцати миллионам соотечественников, сгинувшим в пекле прошедшей войны… На меня нахлынули тяжкие мысли, но я сумел сдержать слезы – распускаться нельзя.

Дорогу я помнил, направлялся прямо к железнодорожной станции Майори с намерением сесть в первую же электричку и побыстрей оказаться в Риге. Вот и дом № 83, где в свое время оказались и папа, и Цой, и я, только теперь здесь – не ювелирный магазин, а фотоателье. В витрине выставлены портреты: молодожены, новорожденный, юбиляры, первоклассница и даже пушистый четвероногий друг (из семейства кошачих, если не поняли)… И тут же портрет эсэсовского чина в парадной форме. Что ж, еще одно мрачное напоминание о реалиях нынешнего времени…

В голове внезапно стукнуло: «Елки-палки! Я же был здесь на днях…13 августа… 13 августа 1990 года!» Это я хорошо помнил – тот самый день, когда я в последний раз видел отца… «Где-то он сейчас?… а я, где?.. какого черта лысого я вообще здесь делаю!? В этом и состоит парадокс времени?» Не в силах справиться с эмоциями, я… все-таки заплакал. От одиночества и беспомощности перед происходящим…

В вагоне электрички, с напрягом погрузившей желающих вернуться в город, негде было яблоку упасть, но я все-таки умудрился отыскать местечко у окна, плюхнулся на лавку возле поддатых бюргеров, отменно оттянувшихся за день и залившихся пивом под самую завязку. И даже это меня устроило, поскольку стоять уже мочи не было. Я попытался задремать, время от времени стукаясь башкой о стекло и деревянную раму окна, автоматически открывал глаза: после отдыха за городом народ возвращался домой, кое-кто – после концерта, делясь впечатлениями. В основном – немцы и латыши. Русских я не приметил, может они молчали в тряпочку, совсем как я… Терзаемый нехорошими предчувствиями я на короткое время забылся.

Очнулся на подъезде к Риге, когда электричка катила по железнодорожному мосту через Даугаву. Как раз раздался первый залп праздничного салюта, высветив остроконечные шпили с петушиными флюгерами Вецриги – картинка впечатляющая, до сих пор стоит перед глазами, но она меня не обрадовала, на сердце было грустно, тяготила мысль, что я – инородное тело, присутствую на чужом празднике. Зачем, зачем я здесь?

В тот поздний вечер я едва не предал Шульца, опрометчиво решив бросить его. Стыдно до сих пор… Это была та самая минута слабости, что порой посещает любого человека и которую я, к счастью, все же сумел преодолеть… Мне стало настолько тошно и невыносимо страшно, что я торопливо направился к спасительному «Шкафу». На входе в гостиницу «Рига» внезапно остановился рядом с урной, откуда вчера выудил утреннюю газету. У парадных дверей, как и положено, стоял детина-швейцар, тот самый, что дежурил в первый день нашего появления. Он украдкой смолил сигарету, сделав пару глубоких затяжек щелчком пальца снайперски отправил бычок в середину урны – как только в меня не попал? – и отправился в вестибюль, оставив меня под вывешенными над головой нацистскими флагами. Как ни странно, отвлекшись на швейцара, я немного пришел в себя. Медленно огляделся вокруг – на здании оперы, как и вчера, на ветру полоскался портрет молодого фюрера – ничего общего с теперешней мумией, даже усы – не те! Я долго глядел в ненавистное лицо, так долго, что мне почудилось, что он издевательски подмигнул – или мне показалось? – мол, никуда – никуда ты, приятель, из моего Третьего рейха не денешься – или вправду показалось? Что ж, глумись, скотина, посмотрим, чья возьмет, сплюнул в сердцах и быстро зашагал к трамвайной остановке.

Через полчаса я уже открывал знакомую калитку на улице Эйженияс, давно погруженной в сновидения, не дрыхнул только наш сарай, где горел свет. Шульц встретил меня мрачнее черной тучи, в руках он вертел ракетку от бадминтона, перебрасывая ее из руки в руку.

– Явился – не запылился, – сурово процедил он, – ты где это, чувак, столько времени болтался?