Читаем Спасти Цоя полностью

Лицо Катковского было открытым, добрым, с живыми голубыми глазами, длинные соломенные волосы ниспадали до самых плеч, брюки клеш, шузы на платформе – что тут скажешь, модный парень, он внешне смахивал на Шульца, и чему тут удивляться – семидесятые они и есть семидесятые, хоть в альтернативном, хоть в нашем времени, оба оттуда… Я еще раз взглянул на него – надо же, какой бесшабашный! – без маски, хоть бы платком, что-ли, закрыл лицо на ковбойский манер – какая все-таки непростительная беспечность! Потом подумал и смекнул – а зачем, собственно говоря? Вокруг нет ни единой видеокамеры, это не то, что в нашем времени – на каждом углу понатыканы, днем и ночью следят, жить мешают, эти распроклятые камеры. Конечно, они давным-давно изобретены, но пока их, к счастью, из-за дороговизны здесь пока не ставят и, надо полагать, долго еще ставить не будут. Вот единственное, пожалуй, чем альтернативное время мне как раз и понравилось.

– А Рижский замок… э-э-э… случаем не ты спалил, чувачок? – простодушно поинтересовался Шульц.

– Нет, что ты! – Катковский нервно закашлял, – уж тут я точно не при чем… Пожар случился накануне рождественских праздников, средь бела дня, якобы некачественная электропроводка подвела, но знающие люди говорят, что это был спланированный поджог, чистая работа – три этажа с пролетами сгорели дотла. Гауляйтер Розенберг-младший чуть заживо не поджарился. Виновных до сих пор ищут.

«Ага, – подумал я, – так вот, значит, кто в Замке обретался – сам рижский гауляйтер со своей канцелярией». О его папаше я как раз был достаточно наслышан: Розенберг-старший был отпетым нацистским преступником, казненным после Нюрбергского процесса. А еще «прославился» как ярый поборник «вырождения искусства» в культуре. Его так и называли: «главным застрельщиком нацистской партийной линии, касающейся вырождающегося искусства». Понятное дело, вслух на эту тему я распространяться не стал, не до того было…

– А вы, ребята, откуда сами будете? – внезапно насторожился Катковский.

– Мы из Нарвы, – не моргнув глазом, соврал я, – на праздники приехали автостопом Ригу посмотреть.

Он вроде как поверил.

– Ну и как там в Нарве?

– Да так же, как и повсюду, – я выразительно посмотрел в сторону надписи на стене, – в одном ведь государстве живем, в стране победившего нацизма.

– Что правда, то правда, – с печальным вздохом согласился Катковский и начал быстро паковать в сумку свои причиндалы. – Вам, кстати, есть где остановиться?

– А-а, ерунда какая, в парке заночуем, – беспечно бросил Шульц.

– А где же ваша палатка? – удивился Катковский, мы только с Шульцем в ответ переглянулись: при чем тут палатка? – В парке без палатки ночью оставаться запрещено, шуцманы за бродяжничество упекут в участок. Странно, что вы этого не знаете.

– У нас… в Нарве… другие порядки, – буркнул Шульц.

– Ладно, ребята, что-нибудь да придумаем, – обнадежил нас Катковский.

Давно пора было отчаливать с места преступления, пока шуцманы не объявились и не схватили всех за жабры, и мы без промедления направились к набережной, благо до нее рукой было подать, каких-то триста метров – тут все в Вецриге рядышком. В объемистой сумке Катковского оказалась припасенная еда – литровая бутылка молока и кирпичик свежего рижского хлеба с тмином. Уговаривать нас не пришлось, быстренько все умяли, по очереди передавая бутылку: конечно, на ходу неудобно было, и я пару раз облился. Шульц, балбес несчастный, не удержался и стал подтрунивать над моими «молочными усами», а Катковский предложил бумажные салфетки, все при нем было – сразу видно культурного человека, не то что мой охламон-напарник, готовый ножку подставить ради короткой хохмы.

Широкая и красивая набережная Даугавы, залитая желтым светом уличных фонарей, смотрелась празднично, картинку портило обилие ненавистных нам нацистских стягов, вывешенных, как назло, на каждом шагу – от них просто в глазах рябило и становилось тошно. Но собравшимся здесь зевакам, похоже, нацистская символика уже примелькалась, они глазели на иллюминированные военные корабли, выстроившиеся друг за другом в парадном строю по случаю приближающегося Дня Сплоченной Европы. Их было немного – всего три вымпела: подводная лодка и два надводных корабля – один побольше, другой поменьше: конкретно какого ранга корабли – не знаю, в их классификации не особо разбираюсь.

Я пытался рассмотреть все, что могли охватить глаза в сумраке вечера: смутно проступали очертания плохо освещенного противоположного левого берега реки, но, разумеется, совсем не было видно ярких огней Вантового моста, офисного небоскреба, самого высокого здания современной Риги, носящего звучное имя «Солнечный камень» по той простой причине, что их еще не построили. Впрочем, для Шульца подобный «непарадный» вид был более чем привычным, он не удивлялся, спокойно вышагивая рядом со мной.