Читаем Спасти Цоя полностью

И все же один предмет почему-то врезался в мою память – небольшая картина на историческую тему, напрямую связанную с Турайдским краем и его замком, написанная маслом в середине XIX века малоизвестным живописцем, по-моему, немецким, но фамилию, конечно, мне теперь уже не вспомнить. Название чересчур замороченное и длинное для небольшого полотна, что-то вроде «Посольство легата апостольского престола достопочтенного Вильгельма Моденского на пути в Ригу из Торейды в лето Господне 1225 года». Помню еще, что оправа у картины была деревянная, без всякой там позолоты. Многолюдная процессия или, точнее сказать, конно-пешая кавалькада, изображенная на картине, состоящая преимущественно из священнослужителей и вооруженной до зубов дюжей охраны с развевающимися на ветру вымпелами и флажками, оглушала роскошью и пышностью – да, богатая фантазия автора помогла ему прорваться сквозь толщу веков и увидеть событие глазами очевидца… Очень достоверно все смотрелось, хотя, впрочем, не мне судить об этом – я ж не свидетель того давнего исторического путешествия… Вот такие мысли роились в моей голове, пока я рассматривал картину: кто-то восседает верхом на коне, кто попроще – идет пешим шагом, ну, а кому положено по сану – едет в повозках, сотрясающих землю массивными колесами и поднимающих за собой дорожную пыль… На дальнем плане на вершине холма тщательно выписан Турайдский замок, тогдашняя резиденция рижского епископа, – однако не краснокирпичный, знакомый нам по современной кладке после воссоздания, а темно-серый, мрачный, сложенный из известнякового камня, каким и был изначально. Поразил и необычный ракурс, выбранный художником, он писал, как бы наблюдая за происходящим с высоты птичьего полета, точно паря в воздухе или как будто находился в вагончике канатной дороги, зависшем над водами Гауи… Понятно, что в момент создания полотна еще не было никакой канатки, да и самого Турайдского замка не существовало – от него остались сплошные руины после произошедшего в конце XVIII века разрушительного пожара. Вот я и повторю: меня так поразило, как талантливый художник сумел разглядеть событие сквозь пелену времени.

В завершение нашей экскурсии мы еще побывали на холме Дайн. Удивительное это место с необычной и даже загадочной атмосферой – я сразу это почувствовал, как только там очутился. На самом краю поляны рядом с обрывом, резко нисходящим в сторону Гауи, мы обнаружили это странное местечко, как мы поняли, имевшее некий сакральный смысл – что-то вроде небольшого пустыря в форме круга с диаметром метров в двадцать, обсаженное по краям деревьями – дубом и липой, считавшимися у древних ливов священными – про это мне сказал Шульц, я насчитал одиннадцать деревьев, место для двенадцатого имелось, но оно было пусто – абсолютно голая земля, что резко контрастировало с остальной поляной, буйно заросшей травой. Полагаю, какие-то современные местные друиды или ведуны вытоптали его во время ритуальных плясок – кто знает, может, и языческих… Я встал посреди круга и задрал вверх голову, прямо надо мной где-то высоко-высоко над кронами деревьев сиял клочок голубого неба и оттуда в темень вдруг забил пучок живительной энергии – я внезапно ясно ощутил его воздействие.

Не стану тратить время и подробно описывать, как мы вечером добрались до Риги, как заявились в «Шкаф», к тому времени набитый, точно селедками в банке, желающими промочить глотку, как Шульц, не жалея денег закатил по случаю моего отбытия никому не нужный банкет, а потом не на шутку расчувствовавшийся и не желающий со мной прощаться, снова напился до чертиков. Скажу честно, что и у меня самого глаза были на мокром месте, однако я твердо стоял на своем намерении возвратиться домой, поэтому строго-настрого запретил Шульцу сопровождать меня и отправился в сортир один, а он остался за стойкой бара допивать пойло и проливать пьяные слезы.

Распахнув дверь в туалет, я обмер, вот так номер – Янсонс снова удивил тем, что теперь, сидя за своей конторкой, он безмятежно пил кефир из початой бутылки. Забыл сказать, что три дня тому назад, когда я бочком вышел из кабинки и благополучно очутился в семьдесят втором году, туалетного работника на месте не обнаружил. Впрочем, его отсутствие по утрам – дело для меня уже стало привычным, похоже, он всю жизнь проработал исключительно во вторую смену, так, видать, ему сподручней. И теперь выходило, что в этом времени я его видел впервые… Ну, что сказать – помолодел, помолодел старый курилка, на черепе вырос седой ежик, здоровый румянец на упитанных щеках, а сам облачен в цивильный костюм с орденскими планками на груди – аж в три ряда – должно быть маскируется под отставного полковника, само собой, Советской армии, а какой еще? – только армии-победительницы, водрузившей знамя Победы над Рейхстагом…