– Почему же! Это-то я как раз знаю. Он обещал сделать его сына Федора патриархом и фактическим соправителем России, а внука Михаила Федоровича – юным царем под уверенным водительством отца-патриарха. В свое время они бумагу подписали соответствующую, и теперь, если Никита Романович начинает хотя бы чуть кочевряжиться, Рыбас напоминает ему о ней и грозит предать ее огласке.

– Боже… Как все тривиально. Спекулировать своим знанием будущего…

В этот момент скрипнула входная дверь и в камеру неслышными, кошачьими шагами вошел Скуратов.

– А-а, Григорий… Уже вернулся? Садись, записывай показания, – велел ему Валентин, подводя Бровика к столу и усаживая на табурет. – Нашелся наш отравитель. И вину свою признает, и сообщников выдает. Да, Бровик?

– Эка быстро ты, сударь… – произнес Скуратов, с уважением глянув на Валентина.

После того как Скуратов тщательно записал показания повара Бровика, Валентин со своим протеже покинули допросную камеру и поднялись наверх.

– Ну что, Григорий… Начинаются серьезные дела. Надо брать Фуникова со слугой.

– Не получится пока, сударь. Уехал Фуников не так давно. И слуга с ним. Я чего ходил проверять… К Старицким человек приезжал уже вечером. Вот я и подумал порасспросить начальника караула – а кто из слободы вчера вечером выезжал да уже затемно возвращался?

– Выяснил?

– А как же, – с гордостью ответил Скуратов. – Казначей Фуников да боярин Яковлев-Захарьин. Верхами, без слуг и охраны.

– Думаешь, они?

– А то…

– Но к Старицким приходил один человек.

– Правильно. Казначей и приходил. А Яковлев его небось в ближней рощице ждал. Ему же надо было на следующий день туда являться. Нехорошо бы получилось, кабы станционный смотритель его признал. Вдвоем они действовали, сударь. По сговору.

Да, казначей Фуников и боярин Яковлев – это фигуры уже серьезные. И если Фуникова со слугой еще можно было попробовать арестовать без всяких санкций, то для ареста боярина Яковлева нужно личное одобрение Никиты Романовича.

– Вот что, Григорий… Давай поступим следующим образом, – поразмыслив, предложил Валентин. – Я сейчас пойду к себе, а ты бери все допросные листы по делу и иди к Никите Романовичу. Пусть сам решает, как поступать с казначеем и своим родственничком Яковлевым. Да, листы с допросом Бомелия к делу пока не подшивай. А то место, где вопросы про Веттермана и Рыбаса, лучше вообще сожги.

– Сделаю, сударь. А ну как Никита Романович потребует казни Бровика?

– Скажи, что никак нельзя, пока дело не закрыто. Он же дает показания на Фуникова…

– А ежели он захочет дело все-таки прикрыть и концы в воду спрятать?

– Гм… Он же сам распорядился его вновь открыть… Хотя может быть всякое. Тогда выдашь Бомелия за Бровика. Бровика же надо спрятать надежно. Ко мне его тогда приведешь. Все, Григорий. Пошел я, и ты тоже отправляйся к Никите Романовичу, не задерживайся. Надо, чтобы он дело обязательно сегодня прочитал.

После допроса Бомелия Валентин почувствовал себя путником, заплутавшим в густом, темном лесу. Его такая стройная, такая правдоподобная версия происходящего в слободе рассыпалась в прах на глазах. И Бомелий не рыбасоид, и царица не серый кардинал, исподволь влияющий на все события. И даже наркотические пилюли, попавшие к царевичу Ивану, не часть хитроумного плана зловредного Рыбаса, а всего лишь случайность. Но допрос Бровика четко расставил все по своим местам. Нет больше темного леса. Перед Валентином теперь прямая, уходящая за горизонт дорога, ярко освещенная солнцем. Он теперь знает всех рыбасоидов, обитающих в слободе, он знает, как и через кого осуществляется влияние Рыбаса на боярина Юрьева-Захарьина, он даже знает, кто из ближнего круга Никиты Романовича активно помогает рыбасоидам. Рыбас, устроив московский погром, ожидал, видимо, отпора от земщины. Но смолчала земщина, стерпела. Тогда он руками казначея Фуникова и боярина Яковлева устраняет князей Старицких, используя как предлог убийство царицы, им же организованное. Уж это-то, он надеется, подвигнет земщину на вооруженную борьбу. Одним словом, все теперь известно Валентину. Кроме главного – где искать Рыбаса? Но для решения этой проблемы Валентин по дороге домой кое-что придумал.

– Где ты ходишь, Минька? – встретил его прямо у калитки возбужденный Ероха. – Весна прибегала. Казначей уехал! Сегодня вечером идем в гости!

XV