Читаем Спартанец полностью

Сына звали Антоном, он закончил девятый класс и был довольно сообразительным четырнадцатилетним подростком, но затюканным. Как вы понимаете, затюкал его Игорь Алексеевич и затюкал с детства. Когда маленький Антон ел без хлеба, Игорь Алексеевич обязательно орал: «С хлебом ешь! Чё как баба!» Или вот ходили они в гости к дяде Коле на Железку. В гостях у дяди Коли папа выпивал и на обратном пути тренировал сына в духе спартанской школы — стегал Антона вичкой, чтобы он до дома бежал, а не шел, как барыня. Вообще, Игорь Алексеевич не чаял в сыне души и хотел вырастить из него настоящего мужчину. Он отдал его в секцию каратэ и посещал все тренировки, чтобы потом, убрав из гостиной стулья, в дружеском спарринге указать сыну на его ошибки. Отсюда же, то есть из желания вырастить настоящего мужчину, взялось обучение автомобильному делу. Игорь Алексеевич постоянно таскал Антона в гараж, чтобы он помогал чинить «Волгу» и вникал в подкапотную премудрость. Надо сказать, и бег, и каратэ, и ремонт автомобиля давались Антону плохо. Внутри себя он хотел ходить в театральный кружок и на шахматы, но даже заикнуться об этом боялся. То есть, не боялся, как боятся обычные люди, ясно говоря себя — вот я боюсь, а боялся как бы хтонически, в боязни этой пребывая с младых ногтей. Страх был нормой жизни Антона, а чтобы победить страх, нужно сначала сделать его ненормальным. Антон не мог сделать его ненормальным, потому что с чего бы крепостному крестьянину рассуждать, как Вольтер?

Поэтому, когда Игорь Алексеевич велел ему работать летом на производстве, Антон безропотно согласился. Он, конечно, тосковал по друзьям, походам на речку и ничегонеделанью, но тоска его не носила той пронзительности, что пронзает страх. Хотя она могла бы носить такую пронзительность, потому что Антон был влюблен в Олю, которая училась в 9 «а». Но Оля сказала, что будет заходить за ним после работы, и они будут гулять, и поэтому Антон не возникал. Естественно, занимаясь вынужденным делом, он занимался им хоть и старательно, но без внутреннего огонька. В тридцать лет сложно разжечь в себе огонек к вынужденному делу, а в четырнадцать и пытаться не стоит. Антон и не пытался. Он отбывал в цеху, как на каторге, грустно свесившись над буковками, которые, конечно, часто смотрели хвостиками не туда. Он пытался всё сделать правильно, но когда мыслями витаешь возле Камы, настроить глаз на зазеркалье не получается. Не сказать, чтобы хвостики Антоновых буковок смотрели не туда чаще, чем хвостики Игоря Алексеевича. Между ошибками сына и отца вполне можно было бы поставить знак равенства. Однако Игорь Алексеевич к этому знаку был не расположен. Антон же просто ждал Олю. Оля была голубоглазой и русоволосой, похожей на Аленушку с шоколадки. Антон иногда хотел назвать её Аленушкой, но не называл, потому что боялся, что она обидится.

Первую неделю сын работал под чутким руководством отца. Если измерить это время в подзатыльниках, тычках и матюках, то под чутким руководством отца сын проработал три подзатыльника, пять тычков и восемнадцать матюков. Не так много, чтобы это драматизировать, но довольно много, чтобы ждать Олю больше прежнего. То есть, работать еще хуже.

Через месяц разразилась буря. Был конец рабочего дня. Антон только доклеил буковки к последней — пятой опалубке, когда к нему подошел отец и пробежал глазами надписи. Неожиданно Игорь Алексеевич заорал: «В», блядь! «Г» не туда! «С» куда, Антоша? Ты че, сука, слепошарый совсем?!" Антон вжал голову в плечи. Эти опалубки, кровь из носу, нужно было залить с утра. Отец наступал. «Значит так! Вечеровать тут будешь, криворукий! Чтобы к утру всё исправил, понял?» А Антону нельзя было вечеровать. Он ждал Олю, чтобы поцеловать её второй раз, потому что первый получился каким-то не настоящим. Антон это отцу проблеял. А отец сказал — без проблем, работу закончи и иди куда хочешь. И ушел по делам. Вскоре в цех заглянула Оля. Антон ей всё объяснил и остался на работе. Алик и Саня, с которым он ладил и часто наблюдал, как они работают (когда отца не было рядом), немножко посидели с ним из сочувствия и тоже ушли.